Текст был не просто плох — какая-то совершенно особенная, разухабистая бездарность глумливо таращилась из каждой его строки.
Чувствовалось, что автор глубоко презирает своего читателя, что мир подвигов и романтики, о котором говорят лучшие приключенческие романы, бесконечно далек от Гризли, и что штампованные перипетии своих героев-манекенов он нагромождает чисто механически, гоня строку за строкой.
Если вначале Борис брался за книгу с некоторой надеждой, он закончил читать ее в полном отчаянии. Тут не было материала для экранизации; тут не было вообще ничего.
Для очистки совести он перечитал либретто, ища хоть чего-то, за что можно уцепиться, и возненавидел его еще больше, чем роман.
«К черту эту дрянь, к черту Тундер Тронка… Возьмусь за какую-нибудь комедию».
Но на кинофабрике его огорошили сообщением, что комедий нет и не предвидится, потому что все режиссеры наперегонки снимают героические фильмы к десятилетию революции. Ну вот есть еще Тундер Тронк, а больше ничего.
Дома Борис сорвался.
От ругательств бывшего боксера дрожали стекла в рамах.
Тася, с тоской глядя на перекошенное лицо мужа, прижимала худые руки к груди и умоляла его не кричать так, потому что он волнует Марусю, Маруся будет плакать…
Но режиссер уже вошел в раж и не воспринимал никаких доводов. Коллег по профессии он полил отборной бранью, и самое мягкое из всего, что он сказал, было:
— Приспособленцы!
— Понимаешь, — добавил он через несколько минут, взволнованно меряя комнату шагами и бурно жестикулируя, — если бы они сами верили в коммунизм, в революцию, если бы Ленин хоть минуту их интересовал… Черт возьми, я бы не сказал ни слова! Но я же знаю этих сволочей, Октябрь их волнует не больше, чем сентябрь или декабрь! Лицемерные рвачи! Живи они в Италии, при этом… как его… Мусорини…
— Муссолини, — робко подсказала Тася.
Сама она находила итальянского лидера весьма импозантным, но мужу предусмотрительно об этом не говорила.
— Да! Так вот, они бы все, голубчики, снимали фильмы о том, какой фашизм хороший, и превозносили бы его точно так же, как здесь превозносят революцию…
Он еще немного побушевал, выпуская пар, потом съел Тасин пирог с яблоками и попытался успокоиться.
— Может быть, тебе посоветоваться с кем-нибудь? — предложила жена. — С каким-нибудь хорошим сценаристом…
Но все знакомые сценаристы, как назло, сочиняли сценарии, прославляющие революцию. Шеренги большевиков с мужественными лицами шагали по страницам, изъясняясь сплошь лозунгами, которые в то время, когда кино еще безмолвствовало, выносились на экран в виде надписей.
— Купят это красное г… — позевывая, говорили сценаристы женам, — переедем в отдельную квартиру и заживем…
И жены кивали, и мечтали, как они обставят гостиную, и детскую, и спальню, и ревниво следили за тем, чтобы мужья не отлынивали от работы, а то, не дай бог, кинофабрика наймет другого сценариста, и плакал тогда вожделенный гонорар, а с ним и все мечты…
Ученая пропаганда между актрисами — дело опасное; против нее надо принять неотложные меры.
Окольными путями через друзей Борис все же вышел на Мельникова, который раньше сочинял сюжеты для короткометражек. Режиссер рассказал о проклятом Тундер Тронке, который не дает ему покоя, и неожиданно узнал, что все сценаристы, которые брались за этот проект, в итоге от него отказались.
— Говорили, что автор книги был вхож к актрисе, которая вышла замуж за наркома Гриневского, — доверительно сообщил Михаил. — Пообещал ей роль мачехи, расписал, какая это важная роль…
— Это мачеха Тундер Тронка, что ли? — проворчал Борис, припоминая. — У нее там всего несколько эпизодов, а потом он ее отравил…
— Ну да, и Нина Фердинандовна быстро сообразила, что участвовать в такой сомнительной фильме ей ни к чему… С тех пор все и застопорилось.
— А чем вообще занимается автор? — бухнул режиссер.
— Автор-то? — Михаил приподнял брови, и на его худом лице появилось чрезвычайно ироническое выражение. — Он писатель. Сочиняет сейчас книжку, прославляющую ГПУ…
— Да? Ну, ну… Интересно, откуда взялось такое дурацкое имя — Тундер Тронк?
— Барон Тундер-тен-Тронк — персонаж вольтеровского «Кандида»[41]. Он был так богат, что жил в доме, в котором даже имелись окна и двери…
— И какое отношение это имеет к книжке Гризли?
— Никакого. Просто автор когда-то читал Вольтера, и имя застряло в памяти.
Борис прошелся по комнате, думая о чем-то своем. Сидя на стуле с пунцовой плюшевой обивкой, сценарист невозмутимо ждал.
Оглядывая жилище своего нового знакомого, режиссер везде натыкался взглядом на книги. Почему-то это возбуждало в нем доверие к Мельникову, и он решился говорить начистоту.
— Я думаю, — начал Борис, — мы должны сочинить свою историю.
