В итоге мировой революции удалось избежать, но линия героини Гриневской увеличилась настолько, что две серии превратились в три.
Заодно в сценарий пробрались посторонние персонажи, которых изначально там не было — например, девушка Мэри, подруга героя Голлербаха, в которую влюбляется герой Еремина.
В разгар работы над сценарием кинофабрика откомандировала Винтера в Ялту — выбирать места для будущих съемок и договариваться с местной студией о сотрудничестве.
В апреле режиссер прибыл на место; с ним приехал оператор Нольде, сценарист Мельников, художник Леонид Усольцев и еще несколько человек, включая уполномоченного Зарецкого.
Борис, насупившись и заложив руки в карманы, ходил по набережной и думал, что здесь когда-то гуляла дама с собачкой и до сих пор неподалеку стоит дом, который построил для себя Чехов, но ровным счетом ничего чеховского в городе не ощущалось.
Здесь царил странный дух — отчасти провинциальный, отчасти больничный, потому что многие старые виллы были преобразованы в санатории для туберкулезников.
Афиши на тумбах анонсировали фильмы, которые в Москве не шли уже несколько лет.
На машине местной кинофабрики с шофером Кешей Борис, Михаил и Эдмунд Адамович объехали город и окрестности, намечая точки для съемок.
Как-то Борис заметил окруженный запущенным садом старый дом, большой и красивый, но с виду необитаемый.
Отчасти он напоминал итальянское палаццо, но отдельные элементы явно были вдохновлены модерном и готикой.
Кеша объяснил, что это бывшее имение барона Розена, что оно долго стояло заброшенное, но говорят, что скоро здесь будет очередной санаторий.
— А где сейчас прежние владельцы? — спросил Михаил.
Кеша пожал плечами.
— Старый барон бежал за границу и там умер, молодого убили в войну. Да какая разница?
Сторожа не хотели их пускать, но Борису все же удалось добиться разрешения осмотреть дом и сад.
Чем дальше, тем больше ему здесь нравилось.
Фонтан в саду давно не действовал, но его можно было починить. Из беседки-ротонды, расположенной на скале, открывался великолепный вид.
Сам дом, к сожалению, сохранился не в лучшем состоянии и требовал ремонта как снаружи, так и изнутри. Тем не менее Борис решил, что это было бы отличное место для съемок, если хоть как-то привести его в порядок, и поделился своими мыслями со спутниками.
— Надо будет Нину Фердинандовну подключить, — сказал сценарист.
На обратном пути они заехали на почтамт, и Борис отправил жене наркома телеграмму.
Вечером соавторы сидели в номере, дополняя сценарий и вписывая отдельные эпизоды согласно местам, в которых собирались снимать.
Дивный ялтинский воздух вливался в открытое окно, из которого было видно кусочек набережной и море, наискось рассеченное лунной дорожкой. Михаил предложил на сегодня окончить работу, и оба закурили трубки.
— Я думал, будет гораздо хуже, — признался сценарист.
Борис поглядел на него с недоумением.
— Ты о чем?
Поначалу они придерживались обращения на «вы», но, проработав какое-то время бок о бок, и сами не заметили, как перешли на «ты».
— Тут же совсем недавно шла война, — напомнил сценарист. — И дом, который тебе так понравился, обстреливали. Ты видел следы пуль на стенах?
— Видел.
— Говорят, там был штаб белых и в подвале расстреливали красноармейцев.
— А я слышал, что это все неправда. — Борис шевельнулся в кресле. — Как бы то ни было, война кончилась.
Мельников ничего не сказал.
— Все войны когда-нибудь кончаются, — добавил режиссер.
— Все когда-нибудь кончается, — со вздохом ответил Михаил.
— Правда, что тебя приглашают на кинофабрику в Киев? — спросил Борис, желая переменить тему.
— В Киев не поеду, — коротко ответил сценарист. — Меня там чуть не убили в чрезвычайке.
— Но ты же ни в чем не был виноват, — вырвалось у Винтера.
Михаил как-то странно покосился на него и, стиснув трубку, промолвил:
— Боря… Я за белых воевал.
Такого поворота собеседник никак не ждал и растерялся.
— Мне сейчас неприятно даже думать об этом, но ведь это было. — Мельников слабо усмехнулся. — Ты воевал за красных, я за белых… Вполне могли бы оказаться друг против друга. Вот сейчас мы сидим и разговариваем, а тогда… Тогда ведь я мог тебя убить.
— Миша, никто никого не убил, — пробормотал Борис.
— Но ведь я убивал. И ты убивал.
Режиссер резко мотнул головой.
— Нет, я никого не убил. Не смог. Знаешь, на войне я понял одну вещь… Я понял, что не могу убивать. Ни за идею, ни… ни за что-то еще. Командир кричал: «Стреляй!», а я… — Он умолк, по его крупному, выразительному лицу пробежала судорога. — Я думал — вот я убью человека, а у него жена, дети, близкие… Может, он будет Моцарт, или Лев Толстой… или кто-то еще… И даже если не Моцарт, для кого-то он все равно самый лучший на свете… хоть для собаки, для кошки, для канарейки, черт возьми! Кто-то дома его ждет, а я его сотру с лица земли… Словом, я не смог убивать и с трудом перевелся в санитарный поезд. Там я насмотрелся такого… раненые, умирающие… А! — Он безнадежно махнул рукой. — Война — это ужасно. На свете нет ничего хуже войны.
Сценарист посмотрел на него внимательно и внезапно сказал:
