Он не помнил, как вышел из дома. На улице его толкали — он даже не обращал внимания, шагал, как сомнамбула, наугад, плохо понимая, что происходит. Изничтожили, растерли — за что? Сколько раз говорили — и устно, и печатно, — что в Советском Союзе все равны, и вот, пожалуйста — он не подходит Рае, потому что беден, потому что ее отец принимает на даче Ягоду, а еще — имеет заместителя, который подходит дочери куда больше, чем бывший трюкач. Примак — в деревнях так называется нищий зять, который приходит жить к родителям невесты на все готовое. Примак… о-хо-хо… И само-то слово дрянное, а в устах такой, как Ниловна, и вовсе звучит как приговор.
Юра зашел в пивную, потом еще в одну, потом сел не в тот трамвай и оказался возле парка Горького. Доподлинно неизвестно, что он там делал, но вскоре после одиннадцати смотритель парашютной вышки вызвал милицию, пожаловавшись на то, что какой-то хулиган остался на верхней площадке после закрытия и, кажется, собирается оттуда спрыгнуть.
— Как же вы его пропустили? — мрачно спросил милиционер, которому вовсе не улыбалась мысль подниматься в темноте на высоту в 35 метров.
— Да на нем форма угрозыска была!
— Ну вот пусть угрозыск с ним и разбирается, — вынес соломоново решение милиционер и позвонил куда следует.
Освещенный парк сверху был виден как на ладони, и сбоку чернела лента Москвы-реки, а возле набережной стоял пароход-ресторан, все окна которого ярко горели. Оттуда до Казачинского доносились обрывки джазовой мелодии. "Дослушаю, а потом прыгну вниз", — решил он. Ветер шевелил его волосы. От выпитого пива он не опьянел, а скорее отяжелел и утвердился в своем намерении, что жить теперь ему незачем, а раз так, остается только умереть.
— Юра!
Он узнал голос Опалина и рефлекторно повернулся в ту сторону. И в самом деле, в нескольких шагах от него стоял Иван.
— Не надо ко мне подходить, — предупредил Казачинский. — Я все равно прыгну.
— Это ты из-за того, что я застрелил… — начал Опалин.
— Нет. — Юра мотнул головой. — Нет.
— Ты пьян? — на всякий случай спросил Иван.
— Пиво пил. Нет, я не пьян. Просто надоело все.
— Бросила, что ли?
— Кто?
— Ну, не знаю. Девушка твоя.
Казачинский вздохнул.
— Я в угрозыск пошел, потому что ее отец… в общем, он мне условие выставил. А сегодня оказалось, что он так от меня избавиться хотел.
— Как избавиться?
— Обыкновенно. Убили бы меня, как Яшу, то-то он был бы рад. И Рая тоже.
— Рая — это твоя девушка?
— Да. Мы познакомились, когда она на съемки пришла. Просто ей было любопытно, как фильм снимают. А я там трюк делал. Ну, стали встречаться… Я про ее отца тогда ничего не знал. Она мне потом рассказала. Да мне все равно было, понимаешь? Я же ее любил. Мне дела не было до ее родителей…
Опалин молчал.
— А ее отец — у, он величина. Фигура. Не сегодня завтра наркомом станет. С товарищем Сталиным в Кремле общается. Мне бы раньше понять, к чему все это мне говорилось. Мол, видишь, какие мы — советские господа. Правильно дворник на Пречистенке сказал: никуда господа не деваются. Ну, а из меня какой господин? Я всю жизнь товарищ. Не ровня я ей, короче. И выставили меня за дверь.
Иван видел, что его собеседник стоит у самого края, и лихорадочно соображал, чем его отвлечь. Сказать: так, мол, и так, твои переживания, дорогой товарищ, — чепуха на постном масле, выставила баба тебя за дверь — найди другую, было, мягко говоря, неумно. К тому же Опалин отлично помнил, каково это бывает, когда сердце рвется на части из-за того, что тебя не любят.
— Скажи, у тебя бывало такое, когда ты ни в чем не виноват, а тебя грязью облили с головы до ног? — неожиданно спросил Казачинский. — Рае про меня наговорили, что я хочу к ним в квартиру влезть, и карьеру сделать, и не знаю что еще. И она всему поверила! Зачем мне жить после такого, объясни?
— Жить надо для себя, а не для Раи, — упрямо сказал Опалин, — для работы, для своих близких, для друзей, которые тебя ценят. Жить, Юра, имеет смысл для тех, кому ты нужен, а не для всех остальных. Ну сиганешь ты отсюда, разобьешься насмерть, что твоя сестра делать будет? Рыдать у твоего гроба? А потом, если ей в жизни понадобится защита, кто ее защитит? Ты с того света не защитишь, для этого надо рядом находиться.
— Ну, Лиза… — пробормотал Казачинский растерянно. — Лиза-то да…
— И потом: Юра, ну чего ты добьешься, если убьешь себя? Близкие твои будут страдать, а эти, из-за кого ты тут оказался, — думаешь, им будет больно? Думаешь, они жалеть будут? Да они забудут о тебе на следующий же день. Даже раньше забудут! Пойми: ты же ни за что умрешь и плохо сделаешь только тем, кто тебя по-настоящему любит. Ты знаешь, что тебя Леопольд Сигизмундович хвалил? Это он-то, который никогда никого не хвалит… Курить не хочешь? — спросил Опалин внезапно. — А то говорю я тут с тобой, говорю…
— Ты, Ваня, хороший человек, — вздохнул Казачинский, который отлично понимал все хитрости собеседника. — Но…
Опалин, который только достал папиросы, застыл на месте.
