— Маяковский — вчерашний день! — презрительно фыркнул поэт, сверкая маленькими глазками из-под сросшихся бровей.
На вид гостю было немногим больше двадцати, и макушкой он едва доставал писателю до плеча. Грязноватая толстовка и непонятного цвета штаны удачно дополняли облик питомца муз, впрочем, сапоги, которые, очевидно, перед визитом в редакцию поэт озаботился как следует начистить, говорили в его пользу. Темно-синий картуз подозрительного вида он положил на стол Должанского.
— Извините, товарищ, мне надо писать обзор, а время поджимает, — сказал Петр Яковлевич.
— Понимаю, понимаю. — Поэт вздохнул. — Так вы покажете мои стихи кому следует? Вы говорили, у вас главный редактор все решает.
— Непременно, товарищ, непременно, — заверил его Петр Яковлевич. — Стихи о трубе. Как я могу забыть?
Поэт с подозрением покосился на него, но собеседник, казалось, говорил совершенно серьезно.
— У меня еще поэма есть, — решился гость.
— Поэм не печатаем, — сказал Басаргин и пустился в объяснение того, сколько строк может вместить вся газета и сколько из них уделяют поэзии. Поэт смотрел сквозь него и недоверчиво хмурился.
Наконец объединенными усилиями гостя удалось выставить, и он ушел, оставив после себя сильный запах несвежего белья и вонючей махорки, но через несколько мгновений вернулся, потому что забыл картуз. Писатель подал ему требуемое и захлопнул дверь. Должанский распахнул окно, чтобы проветрить помещение.
— Петр Яковлевич, — объявил Басаргин, — должен признаться, я вам завидую.
Должанский резко повернулся:
— Чему?
— Тому, как вы с ними разговариваете. Клянусь — я бы давно уже кого-нибудь из них убил.
— Это не поможет, — ответил Должанский, страдальчески морщась. — Их много.
Оба рассмеялись.
— Вот что, Петр Яковлевич, — продолжал Басаргин, — я не знаю, удастся ли мне зайти к вам сегодня за книгой Бунина, потому что меня некоторым образом огорошили…
— Очерк об угрозыске, — кивнул Должанский. — Я в курсе.
Басаргин подумал: его собеседник и впрямь всегда в курсе всего, что происходит в редакции, хотя сам, казалось бы, редко покидает свой кабинет.
— Петр Яковлевич, — спросил он вслух, — что происходит?
— А с чего вы взяли, будто что-то происходит? — поинтересовался Должанский невозмутимо, возвращаясь на свое место.
— А разве нет? Одно то, что с меня требуют эти очерки…
— Уже очерки? — вздохнул Должанский. — Нет, очерки им не помогут.
— Кому им? — заинтересовался писатель, но собеседник не торопился с ответом. Телефон на его столе начал трещать. Должанский смотрел на него, как на инопланетное тело.
— За Склянского наверху взялись всерьез, — сообщил он ровным голосом, пока аппарат разрывался от звона. — А именно Склянский протолкнул в редколлегию бесследно пропавшего Колоскова. Тот ведь никогда раньше с газетами дела не имел — так, заведовал чем-то, учреждениями какими-то.
— Так. — Писатель потер висок. — Колосков исчез, когда почувствовал, что Склянского съедят?
— Его еще не съели, — усмехнулся Должанский. — Но вилки уже взяли и ножи наточили. Может, Колосков слишком много знал? Одно то, что исчезновение такой фигуры расследует какой-то мальчишка…
Он не стал договаривать, но Басаргин понял его с полуслова. Может быть, кто-то наверху вовсе не жаждет, чтобы Колоскова нашли? Потому и поручили его поиски этому… как его… Опалину.
— Как это отразится на нас, Петр Яковлевич? Я не могу терять работу…
Должанский поднял голову, и на мгновение в его взгляде полыхнуло что-то, словно другой человек выглянул из-под маски и тотчас же спрятался. "Кто же ты на самом деле такой?" — в который раз подумал писатель с беспокойством. Он уже давно ловил себя на смутном ощущении, будто с его знакомым что-то не так, хотя тот выглядел совершенно по-пролетарски, носил толстовку, неопределенного цвета штаны, дрянную кепку, казался своим в доску и при случае мог загнуть вполне пролетарский оборот.
"Кто же ты такой?"
Но Басаргин никогда не задавал этот вопрос вслух — и не только потому, что понимал: правды ему не скажут. Его не покидало ощущение, что и он сам, и Должанский на одной стороне — осажденных, а извне их штурмуют волны распоясавшихся хамов, которых революция вознесла и дала власть. Идея всеобщего равенства никогда не соблазняла Басаргина, потому что он признавал только равенство по духу, уровню образованности и культуре. В редакции Должанский был единственным, с кем писатель общался, не делая над собой усилия, и потому Басаргин старался не задавать лишних вопросов, которые могли оттолкнуть его знакомого.
