— Ваня был бы не против, чтобы ты завершил дело, — сказал Петрович. — Так что не говори ерунды.
— Не буду. Слушай, у тебя лишние папиросы есть? Мне без курева никак, а сейчас должны безутешную вдову Иванова привести. Чую я, наслушаюсь, какой он был хороший.
— Держи. — Петрович достал коробку папирос и положил ее на стол. — Для такого дела мне ничего не жалко.
— Я потом тебе верну, — пообещал Соколов.
Жену Иванова Антонину доставили через четверть часа после того, как Петрович ушел. Соколов был сама предупредительность, само очарование — насколько, конечно, данное понятие может воплощать недобрый и смертельно уставший гражданин в форме следователя. Узнав, что именно он застрелил убийцу Пантелеймона, Антонина совершенно успокоилась и забросала следователя словами. Как бы между прочим Соколов задавал вопросы и мало-помалу вытягивал подробности, которые его интересовали. Пантелеймоша был чудесный человек, просто замечательный, почти не пил, все деньги приносил в дом. Где он работал в последние годы? Ну, вы знаете, товарищ следователь, он всегда был шофером. Одно время — при Союзрыбсбыте, потом довольно долго — при ВЭТ, это Всесоюзный электротехнический трест…
— А, да, знаю, слышал, — небрежно кивнул Соколов. — У них ведь заводы в разных концах страны? Или ваш муж только по Москве ездил?
Нет, что вы, он, куда посылали, туда и ездил. И в Ленинграде был, и в Пензе, и в Самаре, и в Саратове… Но вообще он мечтал быть не водителем, ему хотелось большего, только вот образования не хватало, упорства или чего-то еще. В вузы он раньше с треском проваливался на экзаменах, а теперь вообще не имел никаких шансов поступить, потому что туда зачисляют до 35, а ему уже 38 было. В самодеятельности свои силы пробовал, но над ним смеялись — на ухо медведь наступил, голоса нет, не получится из тебя Вертинского или Петра Лещенко[13]… Но он не обижался, он, товарищ следователь, не такой был человек…
— Я знаю, — ответил Соколов сквозь зубы и взял очередную папиросу из коробки Петровича. — А когда ваш муж уволился из ВЭТа? Он же хлеб развозил?
Антонина залепетала, что у Пантелеймоши на работе приключилась ужасная история, на него по пьяни напал кто-то из товарищей и ударил отверткой. Она настаивала на том, чтобы он жаловался в профком или даже в милицию…
— Но он идти в милицию совсем не хотел, у него однажды случился привод, он с тех пор милиции не доверял…
— Что за привод, по какому поводу?
— Это еще когда он в «Союзрыбсбыте» работал… Там сгорели костюмы для художественной самодеятельности. И моего мужа обвинили в поджоге. Он должен был участвовать, а потом сказали, его не возьмут, и он возмутился. Там думали, может, он устроил поджог. Хотел сорвать представление, понимаете? Правда, милиция ничего доказать не смогла, но Пантелеймоше пришлось из «Союзрыбсбыта» уйти… И вот, в ВЭТе тоже случилось… Я говорила, нельзя этого так оставлять, но он сказал — у того, кто его ткнул отверткой, много друзей, и ему лучше просто найти другую работу. Ну и…
— А рану от отвертки ему в больнице обрабатывали?
Нет, с гордостью отвечала Антонина, если речь шла о здоровье, муж всегда первым делом обращался к ней, потому что она — бывшая медсестра, хоть и сейчас работает в детском саду. Рана ее испугала, но оказалась все-таки неопасной, а Пантелеймоша несколько дней посидел дома и устроился хлеб развозить. Она радовалась и думала, что хлеб гораздо лучше, чем эти дурацкие электрические приборы, и вот как все обернулось…
Соколов пообещал, что вещи, оставшиеся после мужа, ей доставят на дом, а теперь они нужны для следствия: ничего не поделаешь, такой порядок. Он предъявил вдове бумажник и спросил, узнает ли она вещь.
— Да-да, это его, его!
— А вы знаете, откуда ваш муж его взял?
— Как откуда? Купил, — удивилась Антонина.
— Хорошо, а что вы скажете по поводу этого?
И Соколов показал предметы из тайного отделения бумажника.
— Я ничего не понимаю, — забормотала Антонина. — Пуговицы какие-то… фотографии… Никогда у Пантелеймоши их не видела!
— Понятно, — сказал следователь и, мимолетно улыбнувшись своей собеседнице, стал заполнять бланк ордера на обыск.
Однажды в середине декабря 1939 года Юра Казачинский поздно вечером вернулся с работы и увидел, как его сестра, сидя за столом, аккуратно разрезает старые газеты на узкие полоски.
— Это что еще за художественная самодеятельность? — проворчал Юра, кивая на искромсанные газеты.
— Бумажку управдом принес, — ответила Лиза каким-то странным голосом. — И заставил расписаться, что нас предупредили.
— Предупредили о чем?
— Что мы обязаны тушить свет в случае военной тревоги, а стекла крест-накрест заклеить полосками бумаги.
— Значит, мне не показалось. — Юра нахмурился. — Мы сегодня выезжали на убийство в район Сокольников и слышали гул самолетов.
