Сусанин же пребывал в скорби: три недели назад он похоронил свою Устинью, коя неожиданно занедужила, да так и не поднялась со смертного одра. Не помогли ни настойки, ни отвары из пользительных трав. За пять месяцев источила Устинью какая-то неведомая неизлечимая болезнь. Сильно переживал Иван Осипович, а потому и встретил вестника с хмурым лицом.
— По какой надобности к Шестову?
— Не ведаю. О том будет в Ростове сказано.
Сусанин пожал плечами, но барскую волю надо исполнять. В тот же день собрал сход, на коем молвил:
— Барин приказал прибыть в Ростов. Велено мне подмену сыскать, но я не господин, дабы старосту назначать. Сами прикиньте.
Мужики вначале примолкли, раздумывая над словами старосты, а затем принялись толковать, допрежь негромко и зачастую невнятно, себе под нос, но когда речь зашла о конкретных именах, говор усилился, а затем поднялся такой галдеж, что вороны слетели с вековых берез.
Крестьянское сонмище! Этот нехорош и другой с изъяном. Поди, угоди на каждого мужика. Тут тебе не за столом щи хлебать, а старосту выбирать, кой для деревни царь и бог.
Несусветный гвалт мог прервать лишь зычный возглас Ивана Осиповича.
— Хватит, мужики! Криком избы не срубишь. Так и до утра дело не докончим.
Вновь притихли мужики. Наконец один из сосельников молвил:
— Сам укажи, Иван Осипыч.
— Я бы указал, да вы опять шум затеете.
— Не затеем. Ты каждого мужика изрядно ведаешь. Сказывай!
— Богдана Сабинина. Он хоть молодой, но давно остепенился, да и на работе горит.
Мужики шум не затеяли. Имя Богдана никто не выкликал, но староста, кажись, истину речет о Богдашке. Про него не скажешь, что с осину вырос, а ума не вынес, да и на работу солощий. Пусть будет так, как староста изрек…
Попрощавшись с дочкой, зятем и внуками, а, также посетив могилу Устиньи, Сусанин отбыл в Ростов Великий.
Иван Осипович не спешил прибыть в митрополичьи палаты. Он неторопко, со стороны ярославской дороги, въехал на Чудской конец и с неподдельным пристрастием стал разглядывать древний город, бывшим некогда стольным градом Ростово-Суздальской Руси. Много лет миновало после его прыткого бегства из Ростова, но к его удивлению город мало в чем изменился. Все те же улочки с деревянными храмами, избами и хоромами. До самого центра были всего два каменных строения — Авраамиев монастырь да храм Вознесения, мастер коего был казнен Иваном Грозным.
Ближе к Детинцу — Воеводский двор. Тотчас всплыло лицо Третьяка Сеитова, кой, по словам Ивана Наумова, сложил голову на Ливонской войне. До обидного жаль воеводу. Славный был человек. Наумов же — человек мерзкий, помышлял всю семью его извести. Любопытно, кто ныне в Ростове воеводой?
Свернув к Рождественскому монастырю, вблизи коего стоял деревянный храм Николы на Подозерье, Сусанин зашагал к избе Пятуни. Жив ли бортник? Сколь воды утекло. Когда-то у него с Пятуней были самые дружеские отношения, а именно с той поры, когда избавил его на Торговой площади от правежа.
Только пошел к крыльцу, как от повети раздалось:
— Кого Бог несет?
Иван Осипович обернулся на голос и увидел у поленицы неказистого старичка с седенькой бородкой.
— Бог ты мой, Пятуня!
Пятуня вгляделся в незнакомца, приставив морщинистую ладонь ко лбу козырьком.
— Не признаю, милок.
— Да ты что, Пятуня, аль глазами ослаб? Не я ль тебя от батогов избавил?
Старичок полешки выронил.
— Иванка? — ахнул Пятуня и, всплеснув руками, засеменил к Сусанину.
Перед ним оказался все такой же дюжий, но изрядно постаревший мужик в долгополом суконном кафтане.
— Да я ж тебя добрым молодцем знал, а ныне меня догоняешь.
— Догоняю, Пятуня. Шестой десяток за плечами.
— Шестой? — вновь ахнул бортник. — Однако, вижу, в силе, и ходишь твердо. Крепкий, как дубок. Где скитался, обитался? Заходи в избу.
— Сказ у меня будет долгий, вдругорядь изреку. Авдотья жива?
— Жива, слава Богу. На торг ушла. Седни день базарный.
— Кто в воеводах ходит?
— Игнатий Шелепнев. Недавно новым царем поставлен. Много их поменялось, но народ до сих пор Третьяка Сеитова поминает. Дай Бог ему здоровья.
— Что? — обескуражено, протянул Сусанин. — В своем уме, Пятуня? Да он же в сече сгиб. О том Наумов сказывал.
— Брехня, милок. Живехоньким оказался Сеитов. Как от недуга отошел, в Ростов нагрянул. Забрал Полинку с сыном и на новое воеводство в Свияжск укатил.
— Дела-а, — протянул Сусанин. — Порадовал ты меня, Пятуня… Ну а в мой избе кто ныне проживает?
— Соколий помытчик Кекин. Младший из купцов Кекиных. Соколов на царев двор поставляет. В земли Югорские за ними ходит… Сам к кому путь держишь? Вижу, и конь у тебя добрый.
— К дворянину Ивану Шестову. В старостах я у него. Вестового за мной прислал, а по какой надобности не поведал.
— Слыхивал про Шестова. Ныне у нас во владыках сам митрополит Филарет. Ого-го-го! Чу, Шестов на митрополичьем дворе проживает…
Иван Васильевич принял старосту радушно. Сразу весело закричал:
— Ксения? Прибыл наш Иван Осипыч!
Из горницы вышла инокиня в длинной черной рясе. Голова по самые брови туго повязана монашеским убрусом.
