Не спалось молодому воеводе. Смежит веки, прикажет себе — спать! — а в глазах красавица Полинка. Как увидел ее в Иванкиной избе, так и залюбовался. Уж больно глаза у нее дивные: большие, лучистые, с небесной лазурью[138]. А брови? Разлетистые, густые, соболиные. А коса? Темно-русая, пушистая, заплетенная бирюзовой лентой. Телом ладная, голос задушевный. Истинная, девственная красота.
Третьяк Сеитов и в Москве, и в Ростове замечал немало красных девиц, но ни одна из них не трогала сердце. Выходили они в церковь в сопровождении родителей, мамушек и нянюшек. Разряженные, нарумяненные и накрашенные, в драгоценных украшениях. Каждая боярская дочь старалась перещеголять своим благолепным видом другую знатную девушку. И все чересчур румянились и подкрашивали брови и ресницы черной или коричневой краской. Этот обычай настолько укоренился, что дело дошло до необычных мер.
Сеитов хорошо помнит, какой шум разгорелся в Москве, когда жена князя Ивана Борисовича Черкасского, первая красавица стольного града, Ирина Юрьевна, не захотела, было, румяниться, то жены других бояр убедили ее не пренебрегать обычаем родной земли, не позорить других женщин и добились того, что эта прекрасная от природы женщина вынуждена была уступить и применять румяна.
А какие серьги красовались на ушках девушек и знатных женщин! Золотые, с яхонтами, изумрудами, «искрами» (мелкими камушками); на руках — браслеты с жемчугом и дорогостоящими камнями, на пальцах — перстни и кольца, золотые и серебряные, с мелким жемчугом.
Богатым шейным украшением женщин и девушек было монисто, состоявшее из драгоценных камней, золотых и серебряных бляшек, жемчугов, гранат; некоторые к монисту подвешивали ряд небольших крестиков, с вкрапленными в них лалами[139].
Как далека была от боярышень Полинка! Ни румян, ни черни, ни обильных украшений. Недорогие маленькие сережки так шли к ее чистому, жизнерадостному лицу, что оно не нуждалось ни в каких богатых изукрасах.
Чем чаще Третьяк посматривал на Полинку, то все смущеннее становилось ее безупречное лицо. (Девушка, конечно же, заметила его внимательные взгляды и густо зарделась). А у воеводы все сладостнее становилось на душе.
Когда он распрощался с хозяевами избы, то, как бы ненароком, спросил:
— Уж не твоя ли дочь, Сусанна?
Ответ же получил от Иванки:
— Сирота она, воевода. Родители, кои жили в Гончарной слободке, примерли, так она стала Пятуню навещать, кой был добрым знакомым отца Полинки. Еще при жизни родителей искусной рукодельницей прослыла. Ныне у Земского старосты проживает в златошвейках. Сюда же с Пятуней пришла.
Ничего больше не спросил Третьяк, однако до самого терема ехал с необычным волнующим чувством, коего он никогда не испытывал.
Задремал князь лишь под утро, а когда пробудился, то тотчас вспомнил дочь гончара.
«Да что это со мной? Никак простолюдинка зело приглянулась… Надо о воеводских делах помышлять, а в голове всё Полинка да Полинка».
Сидел в Приказной избе, разбирал дела челобитчиков, выслушивал подьячих, а в голове одна назойливая мысль: «Полинка… Надо бы с ней свидеться».
Вернувшись после всех воеводских дел в хоромы, сел в кресло и надолго погрузился в думы. Не ладное ты затеял, Третьяк Федорович! Пристало ли сыну московского дворянина, отец коего на службе у самого государя, к какой-то простолюдинке любовью воспылать? Глупо. И на Москве и в Ростове проведают — насмешничать примутся. И ничего не поделаешь: рот не ворота, клином не запрешь. Так что, ищи, Третьяк, свою суженую среди дворянских родов. Другого не дано. Не выставляй себя на посмешище и выкинь Полинку из головы. Но это же — ножом по сердцу…
В покои вошла старая мамка Никитишна. С рожденья она была приставлена к младенцу, да так привыкла к «дитятку», что отправилась вместе с ним в Ростов Великий.
Третьяк не хотел брать, но мамка в ноги повалилась:
— Не обижай свою мамку, дитятко. Куда ж тебе одному? Ни супружницы, ни родительского глаза, ни ключницы. Чужая-то тотчас обберет. За всем глаз да глаз. Обвыкла к тебе, голубок мой. Помру без тебя. Пожалей ты свою мамку!
Долго причитала, пока не вмешался отец:
— И впрямь, пожалей мамку, сын. В чужой город едешь. Хоть одна родная душа с тобой будет. А Никитишна — старушка толковая, за дворовыми приглядит.
— Добро, отец.
Так и привез с собой мамку Третьяк Федорович, хотя за дворовыми людьми было кому приглядеть: в хоромах поджидали воеводу дворецкий и ключник…
Никитишна глянула в лицо своего питомца (глаза еще зоркие) и всполошилась:
— Да что эко с тобой содеялось, голубь мой? Весь какой-то сумрачный, и от снеди отвернулся. Уж не прихворал ли, пронеси Господи!
— Да здоров я, Никтишна. Забот много.
— А ты не обременяй себя. Забота душеньку сушит. Надо заботы на слуг своих перекладывать. Зрела твоего подьячего, кой намедни к тебе приходил. Чрево-то семью аршинами не обхватишь. Эк раскормился! Вот на него все заботы и отпихивай. А то и еда не впрок. Сейчас я тебе горяченькой ушицы принесу. Похлебай — и затугу под лавку.
