Третьяку приходилось терпеть Васькино присутствие. Царев посланец! Но уже по дороге к реке он пожалел, что обратился к опричнику с просьбой: отцу не по душе будет появление в его доме «собиннного» друга Малюты…
Позади воеводы и Грязнова ехали четверо опричников; к седлам коней были приторочены метлы и собачьи морды с оскаленными пастями; а за ними уже следовали послужильцы Третьяка.
Иванка поглядывал на спины «кромешников» и сердито размышлял:
«Лиходеи! Сколь мужиков в Курбе поубивали, сколь изб пожгли, сколь добра схитили. И за какие провинности? За то, что мужики на барщине гнулись в три погибели и оброки несли непосильные? Вот и получили сполна. Злыдни! Ныне едут, как ни в чем не бывало да зубы скалят. И зачем с ними Третьяк Федорович на реку поехал, да еще с самим Василием Грязновым, о коем в Ростове чего только не говорят. Кат из катов! Да такого лиходея за версту к себе не надо подпускать».
Не понимал Иванка сближения воеводы с московским кромешником. Но в душу Третьяка Федоровича не влезешь. Слоту бы сюда. Тот враз бы всё раскумекал. Башковитый мужик.
При вспоминании Слоты у Иванки потеплело на душе. По нраву ему был этот отзывчивый, степенный, рассудливый мужик. Как ныне живется Слоте при новом барине? Так бы и потолковал с ним. Настенка по отцу скучает. Не было дня, чтобы «тятеньку» не поминала… Настенка! Любая жена. И вовсе затяжелела. Скоро сына ему принесет. Сусанна ждет не дождется внука. Счастье-то, какое!..
Неподалеку от купальни Васька остановил коня. Осмотрительно молвил воеводе:
— В оном местечке утки бывают. Тут, как озерный заливчик, вот и слетаются. Подбить хочется. Сойдем с коней, Третьяк Федорыч, и пойдем потихоньку.
Черными, цыганскими глазами глянул на опричников и послужильцев воеводы.
— Дабы не спугнуть птицу, никому к реке не подходить.
Изгибающийся хомутом берег реки густо зарос кустарником. Васька, вытянув пистоль из-за рудожелтого кушака, крадучись шел впереди. Третьяк отчетливо услышал плеск воды.
— Есть птица, — прошептал Васька, и сторожко раздвинув кусты ивняка, застыл с очумелыми глазами. Затем тихо обернулся к воеводе, возбужденно зашептал:
— Нет, ты глянь, Федорыч.
Воевода глянул и с неподдельным удивлением уставился на реку. Из воды выходила обнаженная купальщица — молодая, миловидная, с высокими грудями.
У Третьяка перехватило дыхание: он впервые увидел нагую девушку, а та вышла на песчаную отмель, остановилась и запрокинула гибкие руки за голову, представ во всей своей цветущей красе.
Васька Грязной, прелюбодей и сладострастник, похотливо засопел носом. Не отрывая от девки ненасытного взгляда, шепнул:
— Кто такая?
Воевода лишь пожал плечами.
— Зело пригожа, — снова прошептал Васька, во все глаза продолжая разглядывать молодую купальщицу.
А Варька обернулась задом, и вновь закинула руки за голову. Пусть, пусть воевода разглядит все её девичьи прелести. Святоша! И чего такой раскрасавец девок чурается? Пора его приголубить. Пусть наконец-то познает истинную усладу. И не даром: Грязной посулил три рубля. Но зачем ему это понадобилось? Могла бы и сама к воеводе в терем прийти. Чудной барин. И чего только не напридумывал!
— Ох, ладна, бестия, ох, ладна.
Васька даже издал тихий стон от возникшего вожделения. Если бы не воевода, он подскочил бы сейчас к Варьке и принялся бы ее яростно «нежить». Но нельзя срывать хитроумную ловушку.
— Не будем пугать. Пойдем в другое место, Василь Григорич.
Потихоньку выбрались из кустарника.
— Ну, как тебе девка, Третьяк Федорыч?
Воевода был и смущен и обольщен, а посему скрывать не стал:
— Прелесть!
— То-то! — залился Васька. — Ишь, какие у тебя ростовны, хо!
Пошли к всадникам.
— Что-то выстрела не слышали, Василь Григорич, — произнес один из опричников.
— Птицы, никак, в другое место перелетели, — ухмыльнулся Грязной. — Поищем.
Отъехали с полверсты и обнаружили новое доброе местечко, где все и выкупались.
Васька, глянув на оголенного Иванку, всё тело коего бугрилось мышцами, присвистнул:
— Здоров же ты, детина! Молотом что ли стучал, аль десяток лет избы рубил?
— Всякое было, барин, — уклончиво отозвался Иванка.
Когда все облачились и сели на коней, Васька показал рукой на видневшийся неподалеку небольшой теремок.
— Никак для охоты срублен, Третьяк Федорыч?
— Угадал, Василь Григорич. Люблю соколиной потехой позабавится.
— Жаль, не доведется. Но в теремок твой, коль не возражаешь, хотелось бы заглянуть. Мои молодцы вина и снедь прихватили. Пригубим по чарочке?
— Отчего ж не пригубить? Солнце над головой. Самое время перекусить.
Охотничий теремок оказался хоть и небольшим, но довольно уемистым: за столами можно рассадить до трех десятков человек.
Теремок не пустовал. В нем постоянно проживал для оберега один из сокольих повытчиков, воеводский слуга, Гришка, прозвищем «Кочет», сухотелый, приземистый мужик средних лет, с шапкой густых, огненно-рыжих волос, окладистой, курчавой бородой и с удлиненным, слегка крючковатым носом.
