По телу Сеитова пробежал озноб. Другой раз он встречается с царем, Государем всея Руси, и в другой раз волнуется. Но эта встреча пострашней первой. Тогда царь был приветлив и ласков, ныне же глаза государя холодны и враждебны. Еще минута-другая и царь кликнет своих удальцов и прикажет им отвести Сеитова на жестокую казнь. Иного и ждать нечего. Он, Сеитов, знал, для какой цели он пробился к царю. Но он примет смерть достойно, ведая, что никакого смертного греха за ним не водится. Надо унять волнение и спокойно выслушать приказ государя.
— Чего молчишь, холоп? Тебя царь спрашивает.
— Прости за дерзость, великий государь. В Ростов приспела весть, что угодил я в царскую немилость. Скрываться нам, Сеитовым, не по чести нашей. Пришел к тебе, дабы ты, великий государь, отослал меня на казнь.
— О чести глаголишь, холоп. Да так ли?
— Служил тебе верой и правдой, великий государь.
— Правдой? Лжешь, пес! А кто ж царя обманул? Кто недосилком себя называл?! — забушевал Иван Васильевич.
— Вновь прости мою дерзость, великий государь… Зазорно мне стало. Не мог через себя преступить. Зазорно.
— Пес!
Но последнее слово Иван Васильевич произнес уже не в таком запале. Чувствовалось, что гнев его несколько схлынул.
— Кому-нибудь сказывал о нашем разговоре?.. В глаза смотри!
— Никому. На кресте поклянусь, великий государь.
— Крест всяк губами елозит, да не всяк клятву хранит. Ведаю!.. Ваське Грязнову не проболтался? Тот умеет языки развязывать.
Царь был недалек от истины. Но проболтался не Третьяк, а Васька. Это его поджидает страшная кара государя, коль он, Сеитов, выдаст Грязнова с потрохами. Но он никогда не был кляузником. Васька хоть и гнусный человек, но не Третьяку решать его судьбу. Не царь, так Бог его накажет.
— Могу повторить, великий государь: никто о нашей беседе не ведает, — твердо высказал Сеитов.
— Кажись, глазами не юлишь, но обман твой равносилен государственной измене. Ты самого царя одурачил. Похотень!
Сеитов норовил сказать, что девка сама к нему подвалила, когда он, будучи на подгуле, уснул в охотничьем теремке, но все же не стал обелять себя: не слишком достоверно прозвучит его оправдание.
— Велика моя вина, великий государь, а посему не прошу милости. Я готов к любому суровому наказанью.
Иван Васильевич вновь поднялся из кресла, и вновь неторопко прошелся по палате.
— Твоя вина достойна казни. Но смерть твоя будет легкой. Четвертовать не стану. Укажу Малюте голову топором смахнуть.
— Благодарствую, великий государь. Я готов!
Иван Васильевич хмыкнул. Огладил длинными перстами жидкую бороду.
— А не жаль в таких цветущих летах белый свет покидать? Сколь бы еще погрешил, девок обабил. Ты бы мне в ноги кинулся, поелозил, бородой сапоги обмел. Глядишь, я бы тебе и полегче казнь подыскал.
— В третий раз прости за дерзость, великий государь. Мы, Сеитовы, никогда ни в чьих ногах не елозили. Сыскалась вина — руби голову.
— Гордый же ты, холоп. Ныне редко таких людей встретишь… Целуй государю руку. Целуй, целуй. Освобождаю тебя от опалы.
Сеитов ушам своим не поверил. Вот уже не чаял, что всё так обернется. Выходит, не напрасно его благословил иконой Спасителя недужный отец. Отвесил низкий поклон и спросил:
— А где ж мне дале служить, великий государь?
— В Великом Ростове, Сеитов. Сказывали, не зря на воеводстве жалованье мое проедаешь. От владыки Никифора грамоту получил. Хвалит тебя, о граде радеешь.
Тут уж Третьяк своего не упустил. Самое время царю челом ударить:
— Радею, великий государь. Надумал валы насыпать, стены и башни поставить, но казны городской не хватает.
— О том ведаю, Сеитов. Но не приспело еще Ростову укрепленному быть. Ливонская война всю казну съедает.
Царь тяжело вздохнул, нахмурился.
— На словах молвишь владыке: пусть не только молебны служит во здравие русского воинства, но и калиты своей не жалеет. Разобью ливонца, радение его не забуду.
Царь подошел к столу и звякнул в серебряный колокольчик. Вошедшему боярину Ромодановскому приказал:
— С оного дворянина опалу снимаю. Быть ему вновь воеводой в Ростове. Пусть в Разрядном приказе грамоту отпишут.
Третьяк успел еще проститься с отцом. Тот, в свой последний, час был умиротворенным.
— Порадовал ты меня, сынок. Я ухожу со спокойной душой. Ты истинный муж. Верю, ты никогда не посрамишь род Сеитовых и всегда будешь предан Отечеству. Да хранит тебя Бог.
Отец скончался ночью.
Справив поминки, Третьяк Федорович распрощался с опечаленной матерью, родственниками и Гришкой из Зарядья, а затем отбыл с Иванкой в Ростов.
— А царь-то, кажись, не такой уж и лютый, — молвил Иванка.
— Воистину, друже. Но тут особый случай.
Иванка чаял, что воевода что-то прояснит, — и о свой внезапной опале, и о неожиданной царской милости, но Сеитов отмолчался. Он никогда и словом не обмолвится о своей причудливой истории.
