Таким образом, Мережковский – апологет нарождающегося русского модернизма, был убежден и декларировал, что Тургенев с его «тяготением к фантастическому» исключительно важен для дальнейшего развития в России новых литературных направлений, – см. [ВДОВИН А. (I)].
Однако в начале ХХ в. ситуация меняется. Хотя Тургенев официально стал классиком русской литературы и введен в учебные программы, одновременно с этим он, другим авторитетом эпохи модернизма – Юлием Айхенвальдом, был объявлен «устаревшим». Василий Розанов, разделявший эту точку зрения, писал:
Имя Тургенева без вражды, без полемики, без ясных причин, тихо замерло в сознании живущего сейчас поколения. Мало кого называли так редко, как его, в литературе, в беседах истекших двух десятилетий. Конечно, печаталась всякая записочка, подписанная его именем; никакое воспоминание о нем не получало отказа в печатном станке. Но это все знаки академического почтения. Тургенев вошел в то безмолвие исторического почитания, где так же тихо, как в могильном склепе. Его статуя поставлена в пантеон русской славы, поставлена видно и вечно; ее созерцают, но с нею не переговариваются ни о чем живом живые люди[201].
По-иному оценивал тургеневское наследие мыслитель и поэт-символист Николай Минский[202], состоявший, как и В.В. Розанов, в Петербургском религиозно-философском обществе и когда-то в молодости весьма подпортивший репутацию Тургенева в глазах российской власти[203]:
Теперь, мне кажется, станет понятным, почему слава Тургенева в последние годы как бы умалилась по сравнению со славой Достоевского и Толстого. В эпоху <…> борьбы и революции творчество страстной субъективности должно было больше задевать душу читателя, нежели творчества гармонии и созерцания. Пророки реформации, какими следует считать Толстого и Достоевского, больше волновали нашу совесть, нежели художники Ренессанса, каким был Тургенев. Но ведь период борьбы, исканий и разрушения будет длиться не вечно, и русская революция вступит фазис созидания и Ренессанса. В это, будем надеяться, недалекое время обаяние тургеневского слова достигнет нового могущества, и голубое задумчиво-грустная сияние его гения разгорится над русской литературой с новой силой. Тургеневу <может быть> принадлежит будущее[204].
В Советской России именно такое видение Тургенева стало нормативным и тургеневоведению был дан зеленый свет. Однако на Западе, в том числе в интеллектуальных кругах Русского зарубежья в целом возобладала точка зрения, которую озвучил в своей «Истории русской литературы» Святополк-Мирский:
