В том вопросе не содержалось какой-либо «подначки». Просто бойцам было жаль расставаться со своим боевым комдивом, потому они ревниво отнеслись к переводу его с дивизии на армию. Да и сам М. К. Левандовский не очень- то охотно покидал ряды близких соратников. В своем приказе от 15.03.1920 года он писал:
«Приказом командкавказфронтом за № 772 я назначен командующим 11–й армией.
Тт. командиры, комиссары и красноармейцы! Больше года совместной боевой жизни, тяжелые астраханские пески, пережитые вместе с вами, сделали дивизию для меня моим родным домом. То глубокое доверие, уважение и любовь друг к другу, которые питались взаимно, настолько сплотили меня с дивизией, что я с болью в душе покидаю свою родную семью и тот родной трудовой элемент, среди которого я родился, вырос и начал свою творческую работу на пользу революции и Советской власти…
Уходя из дивизии с самыми лучшими воспоминаниями о прошлом, я буду всю жизнь носить в сердце память о славной, дорогой 33–й Кубанской дивизии». После ознакомления с приказом младший Иван Украинский отпросился у брата на пару часов навестить свою добрую знакомую Шурочку, с которой он не мог встречаться и переписываться с августа 1918 года. У самого же
командира — комиссара арттранспорта, как всегда, нашлась уйма неотложных дел не только в своем подразделении, но и в штабе дивизии.
В занятом штабе деникинской добровольческой армии Иван Митрофанович с чувством мстительного удовлетворения помогал своим друзьям — штабистам производить сортировку и опись приказов и других документов белого командования. Его прямо-таки развеселило убожество исполнения многих циркуляров. Даже приказ по Кубанскому казачьему войску № 444 от 8 декабря 1918 года о производстве войскового атамана Филимонова в чин генерал — лейтенанта и учреждении в его честь именной стипендии в политехническом институте, а также вывешивании портретов атамана в «правительственных учреждениях и учебных заведениях Кубанского края» был напечатан на листочке из школьной тетради, неряшливо и расплывчато, как, впрочем, и почти вся остальная писанина, сотворенная мнимыми ценителями культуры за год и семь месяцев своего хозяйничанья.
— Добанковались, — насмешливо пришептывал Иван Митрофанович над канцелярскими ворохами. — На оружие Антанта не скупилась, а бумагу белякам пришлось искать самим. Вот и обобрали они все школы.
Проходя по улице Крепостной — той, что вела свою родословную почитай с момента основания Екатеринода- ра запорожскими казаками — Украинский с интересом рассматривал большой кирпичный особняк, принадлежавший генералу Шкуро. Безлюдный дом и надворные постройки, несмотря на благоухание цветущих абрикосовых и вишневых деревьев, источали одичалость и запустение в укор своему баламутному хозяину, пробивавшемуся сейчас со своими вояками в направлении Туапсе.
Давно ли Шкуро властвовал в Воронеже и хвастался тем, что со своими «волчьими сотнями» он прогарцует по Красной площади в Москве? Совсем недавно: каких — ни- будь полгода назад. И вот — финал. Зная Шкуро еще рядовым казачьим офицером по старому турецкому фронту, не лишенным личной храбрости и дьявольской изобретательности, бывший батрак воспринял закат его карьеры как неизбежную закономерность. Кто пошел против народа — тому несдобровать. Только на путях служения правому делу человек может раскрыть свои истинные дарования.
Для преследования отступающего противника без какой-либо паузы из Екатеринодара отправились воины 22–й стрелковой дивизии девятой армии, 40–й Богучарской дивизии восьмой армии при поддержке 31–й стрелковой и 33–й Кубанской стрелковых дивизий девятой армии. Сводный конный корпус освобождался от боевых действий и ему предоставлялся отдых. 20 марта состоялся парад конников.
Пока в Екатеринодаре шел смотр частей Сводного кон- корпуса, а после него — митинг, в двенадцати верстах от города, в ауле Тахтамукай, только — только сосредоточились некоторые строевые и тыловые части и подразделения 22–й и 33–й стрелковых дивизий. Проведав, что красной конницы здесь почти нет, белый генерал Топорков не преминул этим воспользоваться. Из аула Шенджий он бросил всю свою донскую кавалерию в пять тысяч сабель и внезапным ударом внес расстройство в тылы красных дивизий.
Однако с подходом основных сил наступающих враг стал поспешно отходить на юг. Конные и пехотные части 33–й Кубанской дивизии освободили от белогвардейцев Северскую, Ильскую, Холмскую и другие станицы, хутора и поселки, с боями прошли до Новороссийска и Геленджика. В Новороссийске малость растерявшийся от многочисленности плененного белого воинства и свалившихся на его голову забот по охране и содержанию пленных в районе дислокации своей части, командир 4–го кавалерийского полка Елисей Воронов направил комдиву 33–й Кубанской следующий рапорт:
«Доношу, что мною выведено из города до 10000 человек белой кавалерии с орудиями. А посему прошу вашего распоряжения. Кавалерия сосредоточена на восточной окраине Новороссийска».
