В результате дружных усилий всех частей Кубанской кавдивизии и ее соседей, действовавших в условиях отхода наступательно и активно, замысел противника на их полное окружение и на этот раз потерпел провал. Вороново и ближайшие деревни и фольварки оказались в руках красных войск. Сюда вступили и подразделения 1–го Кубанского кавполка. За две недели боев полк не понес здесь потерь убитыми, но из него по ранению и контузиям выбыло четыре командира и одиннадцать красноармейцев.
При подходе к одному из помещичьих фольварков кав- взвод лабинца Эммануила Джелудянца из первого эскадрона был обстрелян из каких-то допотопных ружей. Конники в одно мгновение окружили фольварк и взяли в плен двух батраков, которым помещик вручил старинные ружья и приказал огнем из них защищать свою усадьбу. После первого же залпа красных кавалеристов батраки в испуге побросали свои тяжелые берданы. Взводный доставил незадачливых стрелков в штаб полка. Когда Украинский вошел в хату, где размещался штаб, комиссар Власов как раз вел допрос одного из «защитников» фольварка. Низкорослый, с небритой физиономией помещичий холоп выглядел старше своих лет. Не зная, куда деть свои загрубелые от работы руки, он то поправлял на голове заношенный брыль, то принимался теребить на шее крестик с христовым распятием. Одетый в какую-то линялую пеструю свитку, в разношенных дырявых сапогах, человек этот производил жалкое впечатление.
— Сколько вам лет? — спросил его Власов.
— Тридцать три рока.
— Зачем же вы взялись за дробовик и стали из него стрелять по нашим бойцам? — последовал вопрос.
В растерянности молодой крестьянин выдавил из себя:
— Так пан Захруцкий казав, что красные проигрывают войну, злы, как дьяволы, всех нас сошлют в Сибирь, а мою красивую Зоську отдадут своим комиссарам для удовольствий.
Горячий по натуре командир полка Украинский отбросил от себя табурет, на котором сидел, шагнул к задержанному обывателю.
— Да ты что, чокнутый или олух царя небесного? — в гневе произнес Иван Митрофанович. — Мы за таких, как ты, кровь свою проливаем, за свободу от лютых паразитов боремся. А он своему пану, как холуй, служит, да еще руку поднимает на рабоче — крестьянских бойцов и ложные поклепы на них возводит. Я сам батрак, и мне стыдно даже слушать такие твои смердячие слова.
Чуть спокойнее спросил:
— А где ж твоя Зоська?
— Да пан же увез ее с собой в свой лесной охотничий домик, чтобы спасти там от красных.
Бросив выразительный взгляд на комиссара, Украинский с несвойственной ему грубоватой прямотой припечатал:
— Вот твой пан и положил твою Зоську к себе в постель.
И, не считая больше необходимым вести разговор, сказал Власову:
— Нужно отпустить задержанных на все четыре стороны. Путь этот христосик шукает теперь свою женку.
Дивизия продолжала отходить, маневренной обороной и смелыми контратаками задерживая продвижение противника. Последовательно она входила в состав 15–й, 3–й и
16–й армий. От Мироненко ее принимал новый командир Николай Томин, только что совершивший побег из лагеря интернированных в Восточной Пруссии. В послужном списке Томина значилось немало значительных боевых дел. Он был одним из ближайших сподвижников известных красных командиров братьев Кашириных, внес большую лепту в разгром Колчака на Урале и в Сибири, а потом храбро дрался с белополяками, пока не случилось общей беды для всего Западного фронта. Худощавый, темноволосый Томин после лагерного режима еще больше осу
нулся, почернел лицом. Но в бодрости и энергии убыли у него не замечалось.
Григорий Иванович Мироненко издал прощальный приказ. Сам он отзывался на Кубань, в распоряжение командующего 9–й армией М. К. Левандовского в качестве начальника снабжения армии. Комдив забирал с собой из полка Украинского своего племянника Михаила и еще несколько командиров из управления дивизии. Через день после сдачи дел его провожали со станции Вилейка. Пока ожидали поезд, отъезжающие и провожающие успели о многом переговорить. Прохаживаясь с Мироненко по перрону невзрачного вилейского вокзала, Томин расспрашивал своего предшественника о боевом пути Кубанской кавдивизии, ее первоначальных истоках, нынешнем командном составе. Речь зашла у них и об Иване Украинском, который по случаю отъезда Мироненко тоже находился на вокзале среди боевых побратимов.
— Что можно сказать об Украинском? — отвечая на вопрос преемника, с теплотой и приязнью в голосе давал характеристику Мироненко. — Настоящий пролетарский самородок. Из батраков, малограмотен, но военное дело знает назубок, потому как умен и прошел все ступени службы от рядового до командира иолка. Ну а смелости ему не занимать.
Григорий Иванович, развивая свою мысль, с озабоченностью сказал:
— Воин с большой буквы. Только вызывает беспокойство его некоторая горячность, полное игнорирование ка- кой-либо опасности для себя лично. В любое пекло боя он стремится влезть сам и повести за собой людей, поистине — бесстрашный человек.
— Удаль командира качество неплохое, — согласился Томин. — Но все же иногда придется сдерживать Ивана Митрофановича.
