Его жизнь – череда удовольствий, ведь только так и имеет смысл жить. Работа должна быть любимой, еда – вкусной, путешествия – увлекательными и в приятной компании, женщины вокруг – красивыми, свободными, знающими чего хотят от мужчины в постели и вне ее, и это ни в коем случае не верность, ярмо брака и дети. И ничего менять он не планирует никогда.Ей ничего не доставалось без труда и просто так. Ценнее всего для нее – семья и близкие. Ради них она готова работать от зари до зари, терпеть обиды, обманывать и даже украсть. Пусть все детство было впроголодь, первая любовь обернулась лютой обидой, дома – сплошное разочарование. Но появились друзья и надежда, что все будет хорошо, только потерпи и трудись. И снова влюбляться, да ещё в залетного пижона, живущего исключительно ради удовольствий в ее планы не входит. Да только всем известно, как судьба поступает с нашими планами.
– Я не усматриваю возможностей для вашей дальнейшей работы в «Орионе», Валентина. И честно сказать, не желаю даже пытаться их изыскивать, – сухо и больше не глядя на меня, резюмировал Корнилов, резко поднялся и пошел на выход из кабинета. – Всего хорошего и удачи в будущем трудоустройстве!
– Но, Михаил Константинович… – вскинулась я, сглатывая мигом подкативший к горлу ком, и осеклась.
Спорить и упрашивать нет смысла. За эти семь месяцев я достаточно узнала характер Корнилова – если он уже вынес по какому-либо вопросу решение, то любые препирательства бесполезны. Он не самодур с крутым нравом, что рубит с плеча, его решения всегда обдуманны, а значит основаны на суровой действительности ситуации, против которой не попрешь.
И по чести говоря, именно такой реакции на свою исповедь я и ожидала от начальства. А какой еще она могла бы быть? Я обманула их и неслабо так подставила, если подумать. Вплоть до попадания под уголовную статью.
– Да-а-а у-ж-ж-ж, – резюмировал ситуацию Андрей Федорович, хмуро глядя на меня из-под своих светлых бровей. – Вот знаешь, э-э-м… Иволгина, будь я поговнистее, то реально сейчас полкана бы на тебя спустил, выгнал взашей и проследил бы еще потом, чтобы нигде работы достойной в городе не нашла и валила в свою пырловку.
– Я это понимаю. И буду очень благодарна, если вы меня простите за обман и не станете мстить и устраивать никаких долгосрочных неприятностей.
– Я ба… женщинам сроду не мстил, даже когда на что-то посущественней, чем мое самомнение, они мне наступали, Валентина. – фыркнул он, переставая хмуриться. – К тому же, я ведь не зверь какой и понимаю, что ты не по злобе или из жадности одной влипла и в первый раз и нас дурила. Сам родом из деревни в жопе мира, езжу туда иногда и прекрасно вижу, что там за безнадега беспросветная. Однако, это не оправдание тому, что ты из нас с Корниловым лохов слепила.
– Простите, я и не помышляла ни о чем таком, Андрей Федорович! Просто меня же в «Орион» ни за что не взяли бы с моими реальными доками! – выглядеть нытичкой, что пытается на жалость мужчинам придавить, не хотелось, но руки то и дело сами сжимались в кулаки и к груди подтягивались.
– Это да. Корнилов бы тебя сходу завернул со статьей. Кража со взломом, еще и в составе группы – это тебе не хулиганка или обругать мента при исполнении. А чего хоть украла-то?
– Продукты и игрушки с конфетами, – опустила я глаза, вспыхивая от стыда.
Мои горе-подельники – трое таких же балбесов семнадцати лет отроду, болтавшиеся по деревне зимой без дела, потому как ну нет никакой работы на селе, перли из взломанного сельпо водку, сигареты и по паре палок колбасы да сыр чисто на закусь. А я набила целый мешок консервами, макаронами, крупами, той же колбасой с сыром и апельсинами. Не в курсе до сих пор сколько весил мой мешок, но следователи офигевали потом и отказывались верить, что я, мелкая и тощая, смогла столько упереть и до дому донести. Но когда ты знаешь, что дома шаром покати, кило геркулеса и кусочек сала остались, а до выплаты пособия на нашу ораву еще неделя, то еще и не столько упрешь, и бежать галопом сможешь. Когда твои младшие братья и сестры, как нищие подбирают на снегу около того же сельпо корки от мандаринов и едят, а фантики нарядные от конфет импортных втихаря в карманы прячут и нюхают, а мама ночами ходит в хлев к козам пореветь в голос от безнадеги, чтобы утром опять улыбаться нам и готовить каши из топора, то чувствуешь себя такой бесполезной дармоединой. И силы и здоровье есть работать, а негде в нашем чертовом Малом Ширгалькуле. От слова совсем. Весной и летом еще как-то можно, у коз окот и молоко с сыром, сад-огород и лес кормит немного. Черемша, папоротник, травы, грибы с ягодами, а потом и орехи, но самим-то в город и даже до ближайшей трассы довезти не на чем, а перекупщики берут за копейки. Но я сейчас не собираюсь все в подробностях живописать Боеву. Смысл? Уволена, и на этом все.
– Ну логично, че, – кивнул Боев понимающе и задумчиво, как будто свое что-то вспомнив. – Но все же было бы куда как лучше, если бы ты нам все по чесноку выложила при устройстве в «Орион».
– Тогда бы я и на день тут не задержалась, – пожала я плечами, поднимаясь.
– Тоже верно. И, кстати, то, что тебе все же удалось водить за нос нас с Корниловым так долго…
– Андрей Федорович, да я не…
– Не нарочно и не хотела, ага, я понял, но по факту было, и я нахожу это своеобразным поводом для уважения, Иволгина.
– Чего? – опешила я.
– Того, что меня не так легко дурить, а уж Корнилова с его углубленным психоанализом – тем более, но тебе это удалось. Потому-то он и злится в основном, а я хочу знать как ты это сделала. Откуда такой уровень достоверности при рассказе о твоей биографии?
