На той стороне, за камышом — деревья. Непонятные они: чёрные, растопыренные, и закутанные в белёсое покрывало. Нехороший лес, это и без всякого лесниковского чутья видно.
— Здесь попробуем, — сказал Партизан. — Крупной рыбе в камыше тесно, а мы пролезем.
Упругие стебли ломались и приминались неохотно, кое-где сквозь упрямую траву можно было только прорубиться. И всё же мы оказались на берегу, рядом с чёрным лесом. Издали он выглядел странно, а вблизи вовсе пугал — отвратительный, как иссохший труп, и такой же мёртвый. Голые стволы торчат из обнажённой, укрытой лишь перегнившей прошлогодней листвой, земли. Кажется, деревья облизал огонь. Только не горел этот лес, с ним приключилась иная беда. То, что издали смотрелось покрывалом, оказалось густой паутиной. Белёсый саван укутал голые стволы. Он, будто живой, от едва заметного ветерка колыхался волнами, натягивался и опадал. Белые клочья плавали в воздухе и улетали прочь. Хозяев паутины пока не видно. И хорошо, не хочется выяснять, что за пауки облюбовали рощицу. То есть, может, Архип и хотел бы их изучить, так он профессор, у него мозги устроены по-особенному. А мы — обычные люди. Мы пошли в обход, краешком, по бережку, и дальше на восток. Пошли быстро! Потому что дозиметр на попытки приблизиться к деревьям среагировал очень нервно.
Когда Паучий лес остался позади, а вместо стены камыша вновь заблестела водная гладь, мы решили устраиваться на ночлег; дело-то к вечеру. На бережку развели костёр. Пока готовился ужин, мы изо мха, веток, да листьев устроили ложа. Уснуть, несмотря на усталость, не получилось; я ворочался, думки разные в голове крутились, сначала про Антона, а потом про Пасюка. Сон не шёл.
— Партизан, — я пододвинулся к костру, — Не спится мне. Давай, я подежурю?
— Нет уж. Если не спится, посиди у огня, бока погрей, — ответил Партизан, скармливая огню очередную порцию веток. — А я смену отсижу, и на боковую. Утомился что-то.
Костёр шипел и плевался; сырые дрова горели неохотно, густой дым разостлался над водой. За деревьями сгустилась тьма, иногда в озере кто-то плескался и булькал, горланили лягушки. День выдался нелёгкий, но парням не спалось; лишь Савелий тяжело похрапывал и всхлипывал во сне.
Профессор в очередной раз одолжился куревом.
— Хорошо, — засипел Архип, когда прокашлялся. — Вечерок-то, как раньше. Бывало, приедешь на Волгу, сядешь на берегу, костерок горит, уха булькает. Разложишь снасти, рыбку ловишь. Красота!
— Да, — подхватил Сашка, — рыбачишь себе. Палатка. Шашлык. Все дела. Девочки салатики режут, друзья водку разливают.
— Бабы, водка… — передразнил профессор, — и без них неплохо…
— Неплохо, — вздохнув, согласился Сашка, — а с ними и вовсе хорошо. О чём это мы? Может, и Волги никакой давно нет. Хотя, с другой стороны, что ей сделается, река, она и в Африке река… А скажи, профессор, какие в Волге рыбки плавают? Не знаешь, можно там сейчас рыбачить?
— Что хорошего в этой рыбалке? Натаскал карасиков, да кошке скормил, забава для пацанов, — сказал Партизан. — Мне больше футбол нравился. Футбол, я вам скажу… это футбол! Сам я лесничил в этих краях, но, бывало, в город на матчи ездил. Так наорёшься — три дня хрипишь.
— Футбол и я смотрел, — вздохнул профессор, — конечно, по телевизору.
— А я в него играл, — ответил Сашка. — Чего уж хорошего? И командочка была так себе, но по заграницам я тогда наездился. А ещё на юга. Знаете, какая «тачка» у меня была? Стоило бибикнуть, девки табунами сбегались. Падкие они на это дело, скажу я вам.
— Да я ваши крутые «бибики» на одном месте вертел, — заявил Леший. — Я их на своей «Ниве», как стоячих, делал.
— Ага, делал! — засмеялся Сашка. — Попался бы ты мне на долбаной «Ниве», посмотрел бы я, кто, кого и на чём повертел бы.
— А у меня «Лэнд Крузер» был, — сказал Архип. — Почти новый.
— Не свисти. Студентики, что ли, набашляли? Темнишь темнила! Признавайся, откуда у тебя «Крузак»?
— Был, и всё.
— Ага, был, пока не конфисковали, — Леший ехидно засмеялся, — за него, верно, и срок мотал?
— И за него тоже. Какая разница? Я в тюрьме посидел, зато живой, а те, кто меня сажали — где сейчас? Вон как жизнь порешала…
Тягучий, переполненный тоской и отчаянием, вой разодрал тишину. Льдинка в очередной раз, лениво, будто задумавшись, стоит ли из-за такой ерунды, как чей-то душераздирающий крик шевелиться, царапнула по внутренностям. Я невольно втянул голову в плечи, руки зашарили по земле, пытаясь найти автомат — он, зараза, почему-то не находился. Вой донесся с другой стороны. Сашка вскочил, заозирался. Крикнули где-то вдали, еле слышно. И всё успокоилось, опять тишина, жужжание комаров да плеск воды.
— Не дёргайтесь, парни — ехидно сказал Леший. Он даже не обернулся. — Это птичка такая. Вроде куры, но поменьше. Крылья у неё прозрачные, как у нетопыря, и зубы во рту. Самец для своей бабы песни распевает. Тварь опасная, если ты лягуха или ящерка, а людям её бояться не стоит, потому как летун она хреновый, больше по деревьям лазает. Жаль, темно, а то бы выследили. Если на углях пожарить, получается вкуснятина. Вроде змеюки.
