— Маленький человек — президент! Невозможное свершилось! — кричат газеты. Президента сразу же обступают заботы. Со всех сторон слышится: «Как дела во
Вьетнаме?», «Что будет с ЦРУ?», «Как…», «Что…», «Как…» Маршируют генералы, шпионы, осведомители. У всех свои требования:
— Мне нужно еще шесть дивизий, чтобы кончить войну во Вьетнаме, — заявляет генерал армии.
— Нам нужно еще пять тысяч бомбардировщиков для подавления коммунизма, — кричит командующий авиацией.
Генералы ссорятся между собой — каждый доказывает, что он может убить больше врагов Америки, чем другой, и поэтому ему надо дать больше денег. А тут еще срочный доклад: «В стране назревают коммунистические бунты! Надо послать войска на их подавление!»
На экранах — фотографии, показывающие забастовки, демонстрации студентов, нищету многих и многих американцев.
Мэддокс отдает свой первый приказ генералам: «Навести порядок». На сцене идет борьба. Трещат выстрелы. Падают убитые. Снова звучит песенка «Ты веришь, Джо». Президент радуется успехам своих генералов. Он произносит угрожающие речи. Снова и снова начинается стрельба. «Маленький человек» на посту президента оказывается подобием Гитлера.
Но это еще не все. Звучит песня о «священной красной кнопке», нажав которую президент может развязать мировую термоядерную войну. Генералы убеждают Мэддокса воспользоваться своей красной кнопкой, чтобы раз и навсегда покончить с коммунизмом. «Нажать на кнопку— ваша христианская обязанность!» — уверяют они его.
Страна охвачена тревогой. Народ требует сместить Мэддокса с поста президента за нарушение конституции — массовые расстрелы демонстраций приобрели угрожающий характер. Но уже поздно — «маленький человек» установил свою диктатуру. Он заявляет:
— Бог явился мне и сказал: «Люди не знают, что они творят. Все это — коммунистические штучки. Будь тверд!»
И вот он нажимает красную кнопку и вместе со своими генералами летит бомбить Москву. Все в этом спектакле выражено в стиле гротеска, и вместо атомного бомбардировщика перед нами — подобие качелей, на которых раскачиваются Мэддокс и его генералы. Генералы сияют от удовольствия: этот президент для них — сущая находка! И они уже называют его «Ваше святейшество».
— До Москвы осталось три часа двадцать две минуты, — объявляет генерал авиации, но тут же осекается: — Что это? Куда залетел самолет? Черт побери, да это же Вашингтон! Вот река Потомак, вот мой Пентагон. Мы сбились с курса…
Но Мэддокса это нисколько не смущает.
— Ну а что из этого? — невозмутимо заявляет оп. — Вашингтон кишит коммунистами, там полно хиппи. Сейчас я их…
И Мэддокс нажимает кнопку. Гремит взрыв. Все погибают — и па земле и в воздухе. Убиты даже генералы. Уцелел один Мэддокс. Он раскачивается на своих качелях, веселый и радостный: покончил со всеми непослушными американцами.
— Видит бог, я сделал это ради вас, — обращается он к мертвым соотечественникам. И тут же, осененный повой мыслью, обращается к господу: «Эй, бог! Где ты, бог?..»
Бог не отвечает. Мэддокс хохочет тонким заливистым детским смехом:
— Значит, и бога больше нет? Остался только я один… Значит, теперь я бог? Хороший бог — Лестер! Ура! Да будет свет! Да будет тьма! Да будет музыка! Да будет смех!..
Тишина в зале становится еще более гнетущей и давящей. Зрителям пе до смеха. Представление окончено, но они медлят расходиться — эта сатира навела их на многие серьезные мысли…
Появление такого спектакля на сцене американского театра представляет собой знаменательное явление, далеко выходящее за рамки проблем искусства. По сути дела речь идет о прямом вторжении политики в театр, причем значение этого явления увеличивается тем, что пьесы подобного рода пишутся и ставятся в США все чаще, — об этом я уже рассказывал читателям, когда писал о премьерах американского театра 1967 года.
Читатель, который изо дня в день читает сообщения о крутых полицейских правах США и о всевластии американских монополий, контролирующих общественную жизнь в своей стране, быть может, удивится такому развитию событий: как стало возможным возникновение и развитие подобной бунтарской тенденции в американском искусстве? Но то, что происходит сейчас в определенных кругах театрального мира США, лишь отражает в какой-то мере своеобразие нынешней политической обстановки в этой стране в целом.
Американские власти терпят подобные спектакли вовсе не потому, что они боятся нарушить демократические принципы; поглядели бы вы, как зверски лупцует дубинками, травит газами и кормит пулями американская полиция рабочих, студентов, преподавателей, представителей национальных меньшинств, главным образом негров, выступающих в защиту своих прав. Если они не решаются наложить запрет на выступления политического театра (даже в «столице» расистов Атланте, где родился спектакль о Мэддоксе), то происходит это прежде всего потому, что перед лицом растущей и крепнущей волны народного движения против сил реакции, за восстановление и развитие демократических свобод эти власти вынуждены маневрировать.
