«Женева. Rue du Conseil général{5}.
Вот уже несколько дней, мой друг, собираюсь отвечать на твое милое письмо. Я не могу ни на что решиться. Сам себе не могу решить — что делать. Выехать из Женевы никак не могу, сломанная нога и обычная болезнь не позволяют, а уж как я буду рад тебя и всех вас увидать.
„Былое и думы“ не могу у себя найти: вероятно, кому-нибудь отдал и обратно не получил. Сегодня пишу в Цюрих к Натали, чтобы она тебе выслала свой экземпляр (надеюсь, найдется){6}. Биографии моей я еще не кончил — сил не хватило.
На днях напишу еще. Сегодня так темно, что не вижу писать.
Ник звал нас к себе. Подумавши, я решилась к нему ехать, а по дороге в Берн завернуть к Маше Рейхель. К Нику я написала, что так как он не в состоянии оставить Женевы, то я сама побываю у него.
По-видимому, Ник, ожил, поюнел и ответ мне на это письмо начал поэтическим эпиграфом:{7}
Вот, друг Таня, эпиграф моему письму к тебе, но прежде всего жду еще от тебя письма, жду с нетерпением. Перед выездом напиши, когда это решительно будет.
При этом письме Ник прислал главу из своих записок. Вслед за тем он писал мне:
«Genève. Rue du Conseil général{8}.
Старый друг Таня, получил третьего дня твое письмо. Думал сегодня больше написать, но все нездоровится, уже не обычной падучей болезнью, а просто простудой и кашлем, — но это ничтожно.
Извести меня о вашем приезде в Женеву, чтобы я мог распорядиться собой и вас встретить.
В скором времени я многое подготовлю.
«Genève. Rue du Conseil général. Суббота{9},
Сегодня я получил твое письмо, друг мой, и спешу ответить. Шенбруна я не знаю, на днях постараюсь узнать о нем и напишу. „Русскую старину“ и „Вестник Европы“ получил и очень ими доволен. В Цюрихе постоянный дождь. Натали с детьми усылают в город. Кажется, им не лучше, особенно юноше.
Итак, я жду тебя, старый друг, и буду счастлив увидаться. Мое здоровье плохо, да и шестьдесят лет не благодать.
