Лициний. Наконец-то ты увидел весь ужас настоящего… что делать? В этом-то вся задача сфинксов. Во все времена, от троглодитов до прошлого поколения, можно было что-нибудь делать. Теперь
Голоса. Сама, сама ты видела?
Женщина. Братья мои, свидетельствуюсь богами — видела; святого-то мужа, как преступника, вели в Цепях, поселяне его провожали. А он кротко, спокойно, просто все поучал своей вере{36}.
Голоса. Что ж он говорил, что?
Женщина. Он так утешительно говорил, так хорошо — не могу всего пересказать. Говорил он, что пора каяться, что новая жизнь началась, что бог послал сына своего спасти мир, спасти притесненных и бедных. Мы плакали, слушая его. Потом он взял моего маленького, посмотрел на него ласково и сказал: «Ты увидишь уже сильным царство Христово».
Голоса. Слышите! слышите! говорят, и слепые стали видеть и мертвые воскресают!
О жизни Саши во Владимире и по возвращении его в Москву я узнала много подробностей из находящихся у меня некоторых записок, в том числе и из записок лучшего друга Наташи — Т. А. Астраковой{1}. Она была близкой участницей их жизни почти с самого приезда Саши во Владимир и до их отъезда за границу. Из-за границы Наташа до своей кончины вела постоянную переписку с своим другом. С какой любовью этот друг был предан Наташе и как понимал ее, можно видеть из выписок, сделанных мною из ее воспоминаний, замечательных чувством правды. Читая их, можно быть иногда несогласным с взглядом автора относительно некоторых лиц и событий, смотреть на них с другой точки зрения, но нельзя отказать в искренности и стремлении беспощадно обнаруживать истину. Вот несколько отрывков из этих записок.
Летом 1834 года родственник мой, Николай Иванович Астраков, впоследствии мой муж, с которым я всегда была очень дружна, сказал мне, что на другой день скачки на Ходынском поле встретился он с квартальным надзирателем Яворовским (Александр называл его всегда: «Я — воровской»), который сказал ему, что у него от бессонницы голова трещит. «Это отчего вы не спали? — спросил его Николай. — Где же вы были ночь?» — «На ловле, батюшка, — отвечал Яворовский, — сынка Яковлева сарканили». — «Какого Яковлева?» — спросил Николай, стараясь казаться равнодушным. «Что на Сивцевом Вражке живет». — «У меня позеленело в глазах, — говорил Николай, — я поторопился проверить сказанное квартальным и пошел к дому, где жил Александр. Слуга на вопрос мой: дома ли Александр, отвечал: „Дома нет, куда-то вышли“». Николай пришел вторично и получил тот же ответ. Впоследствии он узнал, что Иван Алексеевич запретил сказывать правду. «Где же он теперь?» — спросила я Николая. «Там же, где и другие, — в частном доме». — «Что же с ними будет?» — «Будут судить». Я заплакала, хотя и не знала никого из них лично. Николай отвернулся и, кажется, заплакал сам. Горе мое было искренно. Николай навещал их, от него я знала все, что с ними происходило.
Однажды Николай принес мне стихи Сатина, написанные им к сестре своей, вот они:
