— Ник, брат, — возразил на это Александр, — не нам чета, это душа нежная, любящая. Он полюбил ее и еще любит. На выходки ее смотрит как на детскую шалость. Их разногласие в понимании вещей такого рода, что или
Наташа, в свою очередь, горячо заступилась за Ника, Все же вообще чувствовали, что он несчастен и молчит.
Разговор в этом роде продолжался бы еще долго, как вдруг вбежала Марья Каспаровна с криком: «Иван Алексеевич! Иван Алексеевич!» Все встрепенулось и вдруг смолкло. Александр засуетился и пошел навстречу отцу. Наташа сконфузилась, Катя бросилась спрятаться на мезонин, туда же убежал Кетчер. У стола, вокруг которого все сидели в диванной, остались только Луиза Ивановна, Наташа, Марья Каспаровна и я. Мужчины скрылись в кабинет Александра. Когда вошел Иван Алексеевич, я увидала худого, среднего роста старика с строгим, умным лицом, с гордо-самостоятельным выражением во всех чертах. Никому не кланяясь, он осмотрел нас всех с головы до ног. Все встали. Видя его невежливость, я осталась на месте. Он начал все оглядывать и, ни к кому не обращаясь, спросил: — А где же маленький Шушка?
— Он уже спит, — робко ответила Наташа и закраснелась.
— А кто же у него?
— Няня-с.
Старик обошел все окна, прикладывая руку, не дует ли где, потом, обратясь к Александру, указал на те места, где в окнах вдвигались болты, которыми снаружи охватывались ставни, пропускались в комнаты сквозь стены и тут припирались.
— Это никуда не годится. В эти дыры может дуть днем, и ребенок простудится.
— У нас они закладываются, — сказал Александр и почтительно показал сделанные для этого затычки.
— Это все пустяки, — возразил старик, — ребенок, шаля, может их вытащить.
Мне надоело все это слушать, я вышла в гостиную, куда перешли Луиза Ивановна и Марья Каспаровна. Они сидели тихо и робко; перекинувшись с ними двумя-тремя словами шепотом, я пошла наверх, насилу взобравшись туда по темной лестнице. Наверху была та же темнота. Кетчер, с трубкою в зубах, на цыпочках ходил взад и вперед по комнате, Катенька ахала и уговаривала Кетчера не ходить, что шаги его услышат. Я села, и все мы говорили шепотом.
— Отчего вы сидите в потемках? — спросила я их. — Снизу огня не видать.
— Когда Иван Алексеевич пойдет по двору, то может увидать огонь, а он запретил жить наверху.
— Ну как старик вздумает прийти сюда, — шутила я, — куда вы денетесь?
— Не пойдет, лестница беспокойна.
— Вы-то, Кетчер, отчего спрятались? остальные внизу.
— Оттого, — сказал Кетчер, — что, во-первых, я его терпеть не могу и он меня терпеть не может. Это все с тех пор как я уговаривал его согласиться на женитьбу Александра. Пожалуй, он скажет мне дерзость, а я не смолчу — Александру выйдет неприятность.
— А вас-то за что преследуют? — спросила я Катеньку.
— Кто его знает. Узнав, что меня привезли сюда, сказал, что не потерпит у себя всей родни Наташиной. Я живу здесь у Луизы Ивановны и прячусь от него.
«Ну, старик! — подумала я. — Ищет возбудить к себе страх, а не любовь».
Наконец наверх вбежала Марья Каспаровна со свечой в руках и, смеясь, говорила:
— Ну, узники, вас просят вниз, беда миновала. Иван Алексеевич благополучно достиг своих апартаментов. А уж как он зорко оглядывал весь дом, точно знал, что вы тут спрятались.
По счастию, старик редко делал такие нашествия. Да, я забыла сказать, что он увел Александра с собою и продержал сорок минут, не обращая внимания на то, что у него были гости. Когда Александр возвратился, беседа наша оживилась, он острил над собой, над отцом, над Кетчером. Говорил, что отец наказует его за прошлые грехи; что он учится у отца быть отцом своего сына; жалел, что Кетчер не состязался с Иваном Алексеевичем, что это оживило бы всю публику и вызвало бы из той испуганной молчаливости, которая обуяла всех при появлении владыки
