Цикл стихотворений — хроника путешествий лирического героя по стране, его переживание трудностей разлук и осознание неизменности и цикличности происходящего.
А я — составляю плейлист,
одежду вовсю примеряю,
и сумки пока не закрыл, и
ещё не присел на дорожку.
Ведь силы в ногах не взялись,
чтоб выдержать путь по краю,
ну или не выросли крылья.
Но сборы веду понемножку.
Одним напутствием движим,
подслушанным ли, своим ли,
но знаю, что это верно:
слова дороже всего.
Из них наклепаю книжек,
из слов, что мне говорили,
и ими набью до верха
нутро рюкзака своего.
Sonntag
*
Целуется аллея с горизонтом —
не только здесь, но к здешнему привык.
Такой четверг достоин званья Sonntag
из-за сплетенья солнечных кривых.
Плод перемен в рассвет последний вызрел,
сквозит прощаньем в кружащих снегах.
Другая жизнь всегда как будто призрак,
хотя стоит на деле в двух шагах.
Мизера мифы, шифера шифры.
Нового марта старые цифры.
Новые строки нового марта —
в новые книги,
в новые чарты.
Новые строки — старые темы,
руки и взгляды, дороги и стены.
Старые темы — новые чувства —
шёпотом,
гулом,
грохотом,
хрустом.
Грохотом. Хрустом. Новые рельсы.
Память — вагоны. Мы — погорельцы.
Станция. К выходу рвёмся роем.
Пункт назначения не построен.
Серость. Ветер. Больше не холодает.
Лезет птенчик весны из скорлупок-льдин.
Волны сосен, высаженных рядами,
и — по центру — грот. У меня в груди.
Лес согнулся хребтом в холмы и ухабы.
Тучам спины сгибает осадков вес.
Всё теряю. Мне сохранить хотя бы
серость. Ветер. Молодость. Хвойный лес.
По аркам листьев бледность фонарей
вчера прошла позднее, чем сегодня.
Да, всё быстрей, всё каждый год быстрей,
но осознанье к чистоте подводит.
Нов каждый шаг, как будто по воде
ступаешь, главной жертве уподоблен.
Прохожих всех в деталях разглядев,
опустишь взгляд, вникая в каждый образ,
пытаясь, обновившись, в нём найти,
что прежде было сердцу недоступно.
Себя мы в прошлом видим, как в сети,
а будущее нас ввергает в ступор.
Пожалуй, здесь без силы никуда,
чтоб в смерти мира видеть обновленье,
чтоб тротуар (подвижен, как вода)
нёс сам собой дрожащие колени
навстречу ненаставшим временам,
что благодать даруют тем, кто память
смог отпустить, лишь позволяя снам
напоминать тоскливыми ночами
про выглядевшую уютной сеть,
сеть веры, не прошедшей тесты жизни;
так вспомнишь пару стареньких кассет,
чей тёплый звук навек ушедшим признан.
Из ветра спаян,
из света сварен,
из снега свалян
дней горизонт.
Смакую память,
не называя,
не призывая,
не слыша зов.
А в ней всё после —
определённость,
а в ней — касанья,
ещё — слова.
…Так смотрит ослик
чуть отчуждённо
на хвост, свисающий с дерева.
Мной навсегда покинут
томно гудящий город.
Я иду по равнине.
Я ищу на ней гору.
Небо и почва чёрствы.
Прям горизонт, как поребрик.
Но моего упорства
это не поколеблет.
Я хочу найти гору,
чтобы обнять руками
в трещинах, как в узорах,
её измождённый камень.
Чтобы весь мир остался
в этой сети из трещин.
В этом недвижном танце.
В этой беззвучной речи.
Чтобы стоять с ней рядом —
глыба бок о бок с глыбой.
Чтобы буравить взглядом
будущего изгибы.
Всё кажется: что-то большое навек безвозвратно теряю,
и только что вышел во дверь, но опять перед теми ж дверями.
Пока я вставлял суетливо куда-то свои пять копеек,
ворота за пару мгновений захлопнуться крепко успели.
Соблазн, закурив у крыльца, ожидать, что откроются двери,
сильней с каждым часом, и надо все силы собрать, чтоб не верить,
все силы собрать, чтоб у входа, напротив гранитных ступеней,
построить другую высотку из подвигов и вдохновений,
масштабнее и неприступней, со входом на уровне окон,
и шпиль устремить в небеса, упрекая судьбу за жестокость.
Но всё-таки с каждой зарёю спускаться на холод гранита,
в надежде, что двери — те двери — когда-нибудь будут открыты.
Город ночью утратил вечернюю скованность —
многочисленных толп и машин нарисованность —
дал простор тишине и мечтам.
Возникает вселенская недорифмованность
в созерцаемых бликах и вспомненных прОводах —
нерасставленность чувств по местам.
…Раз загадочен день, что не выполз пока ещё,
раз узор на стекле капель, вяло стекающих,
пробуждает нежданный азарт,
то и замысла высшего крайность гармонии,
словно скорость и непредсказуемость молнии,
словно прихоть и замкнутость карт,
всем — и бликам, и проводам — даст продолжение,
дорифмует по-своему волность движения,
намекнув незаметно на старт
новой недорифмованности.
Обманчиво ты крылья подняла,
прилипнув к лампе давнего тепла.
Я знаю, память сердца,
ты не странница.
Болезненно, как острый снег в руке,
как горизонт, приникнувший к реке,
всё тает, тает, тает.
Растворяется!
Мучительно, как дрожь в коленях за
секунду, прежде чем закрыть глаза
и не открыть их по вине случайности.
Маняще, словно пропасть под ногой:
где ты — натянутый, тугой, нагой,
и, как нигде, впадать стремишься в крайности.
И — отрешённо:
всё предрешено.
Рассыпанное звёздное пшено
исчезнет в клюве миллиардолетия.
