Из Египта. Мемуары полностью

– Надо же, какой сюрприз – ба, и Флора здесь! – воскликнул отец, когда женщин проводили за наш столик.

– Доктор Кац сказал, что она совершенно здорова, – сообщила Принцесса, которая случайно встретила трех женщин утром на остановке трамвая и вдруг решила пойти с ними. – Желчных камней стало меньше, печень здоровая, как у быка…

Дед что-то прошептал сыну.

Мы заказали еще кофе; наши лица овеял ветерок.

– Чудесный день для пляжа, – произнесла Флора с веселым оживлением, с которым всегда говорила о море. – Почему мальчик не на пляже?

– Потому что ему пора проводить время со взрослыми мужчинами, – пояснил дед и предложил ей сигарету из портсигара.

Флора давно не видела деда и спросила, как он поживает.

– Старею, – пожаловался тот. – Сижу дома. Дома скучно. И в людях тоже. Voil. И много сплю, – добавил он, словно вдруг вспомнил важную подробность. – Когда придет время показаться на глаза Всевышнему, я подойду к святому Петру и скажу: «Прошу прощения, святой отец, но в последнее время я только и делал, что спал, и больше уже не могу. Давайте я вернусь к вам через месяцок-другой?»

Флора искренне рассмеялась, несколько раз повторила дедушкину последнюю фразу – и запомнила навсегда.

– Ах, Флора, как я рад вас видеть.

– И я вас, потому что, признаться, до смерти хотелось выкурить сигаретку.

– Если бы все женщины были такими, как вы! Если бы вы знали…

– Что это с ним сегодня? – Флора обернулась к моему отцу.

– Понятия не имею, – ответил тот. – Он все утро такой.

– Твой дедушка – замечательный человек, – сказала мне Флора, – но порой ведет себя так, словно он более malheureux[51], чем жертвы землетрясения.

Вскоре взрослые решили, что пора бы перекусить. Мама с Флорой решили пойти к Святой. Отец пригласил деда на обед. Принцесса молча смотрела на меня, не решаясь сказать ни слова.

– Не могли бы вы взять его с собой пообедать на рю Теб? – попросила мама Принцессу, пояснив, что сегодня занята: во-первых, портниха должна снять с нее мерку, чтобы шить платье к столетию бабушки. А во-вторых, придет Азиза сделать ей халаву.

– Иди с ней, – шепотом велела мне мать, указывая на Принцессу.

Бабушка засияла, как солнце в июне.

Отец все понял, едва в тот же вечер поднял трубку и услышал дрожавший от волнения елейный голос Святой. Она пыталась сообщить ему тяжкое известие не в лоб, и притом мужественно и с достоинством. Твоя мама, сказала она, сидит рядом со мной и плачет. Пьет fortifiant[52] (так Святая называла шнапс). А затем, дабы поддержать отца, а заодно и намекнуть на прием в честь прабабкиного юбилея, на который ее так и не позвали, заметила: мол, не всем же суждено дожить до ста лет.

Отец сразу же меня разбудил, причем не присел, как обычно, на край моей кровати и не прошептал мое имя, а легонько похлопал по плечу. Всеми движениями его, казалось, руководила холодная, практически машинальная поспешность, словно он репетировал это несколько месяцев. Умыл меня, наскоро, небрежно промокнул мне лицо полотенцем и впервые одел меня сам (обычно это делала мать). Он не проронил ни слова. Когда мы вышли из дома и направились к гаражу, на улице не было ни души. Только собаки. Одна приблизилась к нам. Отец подобрал камень, швырнул в собаку, та бросилась наутек. В вестибюле дома напротив горел свет. Еще была ночь.

Мы ехали молча.

– Зачем ты привез мальчика? – Бабушка засунула скомканный платочек за левую манжету блузки.

– Я хочу, чтобы отец его повидал, а он повидал моего отца.

Мать с сыном принялись шептаться.

Это случилось, когда он вернулся из бильярдной.

– Хотя кто знает! – воскликнула бабушка и взволнованно прикусила бриллиант на кольце, чтобы не разрыдаться. – Может, и не из бильярдной, а откуда-нибудь еще. Кто знает, где его носит допоздна. Он никогда не говорит, а я не спрашиваю. – Она примолкла. – Он не хочет шевелиться. Даже раздеться не пожелал.

Когда меня наконец пустили к деду, он лежал на своей кровати в галстуке, пиджаке и брюках. Только ботинки снял. Носки были ему велики и свисали с кончиков пальцев.

– Не входи, – произнес дед, услышав, как открывается дверь: он думал, что это жена.

– Это я, – прошептал отец.

Голос старика тут же смягчился.

Они говорили на ладино. Потом дед обратился ко мне.

– Tu vois a? – спросил он, имея в виду: «Представляешь? Видишь, что со мной творится?»

Пришла Святая и увела меня.

Через несколько недель мосье Коста, как обычно, высадил меня у бабушкиного дома. Она закрыла за ним ворота, и мы наблюдали, как его мотоцикл с ревом понесся в сторону Кемп де Шезар. Потом она устремила взгляд вверх и с обычным энтузиазмом проговорила:

– Ты только посмотри, какое синее нынче небо! Мы чудесно проведем время на пляже.

Я вошел в дом и почувствовал в коридоре непривычно-прохладный сквозняк. Сквозь кухонные окна в дом проникали голоса греческих лавочников и арабских торговцев с рю Эсна; ослепительное солнце заливало плиточный пол. Казалось, посвежел даже обычно спертый воздух в кладовой; дом наполнял запах садового базилика. Что-то изменилось.