Из Египта. Мемуары полностью

За обедом в день торжества дедушка Вили и дедушка Исаак произнесли панегирики моему деду, который всю жизнь над ними смеялся. Его место пустовало бы, сказал один из них, не займи его внук. Из-за количества гостей столы расставили в прабабкиных покоях, просторной и очень светлой угловой комнате с двумя балконами. Пока один из сыновей говорил речь, сидевшая во главе стола прабабка взяла графинчик с оливковым маслом, который стоял перед ней, вылила себе на тарелку немного масла, посолила, оторвала кусочек хлеба, обмакнула в масло и, придерживая хлеб пальцем, другой рукой наколола на вилку и поднесла ко рту.

– Что поделать, я проголодалась, – пояснила старушка, поймав укоризненный взгляд одной из дочерей, которой уже перевалило за семьдесят.

После того как с речами было покончено, предложили выпить за моего покойного деда. Все дружно сказали: «Аминь». Моя бабушка, сидевшая рядом со мной, повернулась к соседке, мадам Виктории, и сказала:

– Я ему говорила: «Ты все время витаешь в облаках», а он отвечал: «Зато ты, Эстер, так крепко стоишь на ногах, что обе они ушли под землю». И кто теперь ушел под землю?

Мадам Виктория философски улыбнулась:

– Мой муж все твердил, что я выгляжу как старуха, будто в матери ему гожусь. И вот вам пожалуйста – я его схоронила, вышла замуж по новой и второго мужа тоже пережила.

Бабушка взглянула на блестевший от масла подбородок своей матери, и улыбка ее испарилась.

– Эльза, вытри ей подбородок, пока масло не капнуло на платье, – велела она сестре.

Прабабка в тот день облачилась в черное кружевное платье. Рядом с ней сидел ее старший брат, который специально приехал из Турции на сестрин столетний юбилей. Помню, как пожал его широкую, мясистую мельничью ладонь, уставился на эту грузную неподвижную тушу и услышал, как прадед сладко пропел: «Bonjour, jeune homme»[56]. На сделанных в тот день снимках прабабка сидела очень прямо и напряженно, поджав тонкие темные губы (так она улыбалась), и пристально глядела в объектив мутными лукавыми глазами. В руках у нее была трость моего деда.

Ее попросили произнести тост перед тридцатью или около того членами семьи, собравшимися в тот день на обед. А поскольку французский и итальянский прабабка знала неважно и за минуту умудрялась сделать с десяток ошибок, она произнесла короткую благодарственную речь на ладино, оканчивавшуюся радостным, хоть и банальным salud y berakh, пожеланием здоровья и благополучия. Однако же в конце концов уступила настоянию сыновей и, то и дело останавливаясь, с тяжелым акцентом заговорила на ломаном французском: дескать, она в Египте уже пятьдесят лет, то есть ровно половину жизни, а другую половину была не в Египте, и те полвека, которые прожила не в Египте, провела в другой стране – так вот за все эти годы, с гордостью заключила прабабка, она выучила от силы полсотни слов на арабском. «По одному в год», – хихикнул ее старший сын Нессим. Арабский она знала так плохо, продолжала прабабка, что, когда однажды попросила слугу-араба помочь ей постелить постель, тот вдруг побледнел, смутился и принялся отнекиваться. Она не поняла, что за стих на него нашел, и настаивала, чтобы они пошли стелить постель, пока горничная-гречанка не пояснила госпоже, что на самом деле та сказала слуге по-арабски: «Идем со мной в постель». Соль шутки, которую оценили все присутствующие, заключалась не в том, что престарелая матрона допустила столь дикую ошибку, а в том, что, если бы она упорствовала, слуге пришлось бы повиноваться. Все расхохотались.

Во второй половине дня стали съезжаться гости. Когда я проснулся, дом уже гудел. К вечеру они заполонили коридоры, прихожую и обе гостиные. На груди у многих мужчин красовались розетки, ряды орденов, значков; у некоторых на шее висели на широких полосатых лентах большие медали – ни дать ни взять ветераны маленькой бригады, собравшиеся в годовщину решающей битвы. Меня отвели на кухню, и горничная Латифа накормила меня. Музыканты из квинтета только-только отужинали и теперь стряхивали крошки со строгих костюмов, вытирали рты платками, после чего убирали их в карман. Играть им предстояло чуть позже.

На кухню вышла мама – проверить, как у меня дела. Черное платье ее блестело в свете люстры и отливало темно-зеленым, когда мама открыла дверь холодильника, оглядела его содержимое и, отставив руку с сигаретой в сторону от продуктов, другой пошарила в глубине, поскольку успела узнать свойственников как облупленных и понимала, что самое вкусное они непременно припрячут.

Найдя то, что искала, положила мне ложку и вышла из кухни, пообещав скоро вернуться. «Если попросит еще – дай ему добавки», – велела она служанке, подозревая, что та за ее спиной мгновенно уберет банку подальше.