Высокое личное мужество К. К. Рокоссовского в боевой обстановке неоднократно отмечали многие из его бывших сослуживцев. Например, генерал-майор А. А. Лобачев, член Военного совета 16-й армии в 1941–1942 гг., пишет: «…Командарм, как обычно, был в полной форме и при всех орденах. В начале совместной работы меня несколько обескуражила эта манера появляться в окопах, словно на параде. Я усмотрел чуть ли не рисовку, однако потом убедился, что все показное, напускное чуждо Константину Константиновичу. У него выработались твердые нормы, согласно которым командиру положено всем своим поведением, внешним видом, вплоть до мелочей, внушать войскам чувство спокойствия, ощущение хозяина положения»[123].
Командующему армией приходилось заниматься множеством проблем, относящихся к жизни и деятельности вверенных ему войск. В том числе и укреплением воинской дисциплины в ее частях, укреплением морально-политического состояния личного состава. И здесь нужно было решать все вопросы по справедливости, ибо подход «война все спишет» был не в правилах Константина Константиновича. Тот же А. А. Лобачев приводит пример, ярко характеризующий личность Рокоссовского.
Однажды к нам пришел прокурор армии военный юрист 1 ранга Сухов.
— Разрешите доложить Военному совету дело о мародерстве. Передано прокурором дивизии. Требуется санкция на предание суду военного трибунала.
— О мародерстве? — переспросил я. — Странно!
— Да, что-то не верится, — заметил командарм и отложил в сторону оперативную сводку. — Это дело не шуточное.
Я почувствовал, что Рокоссовский насторожился, когда прокурор стал докладывать.
— Старшина одной из рот похитил в колхозе Ярцевского района две швейные машины.
— И что с машинами сделал? Домой отправил? — прервал Сухова командарм.
— Нет, судя по материалам, оставил при себе.
— Как при себе? В части?..
— Да, в роте.
— Тут что-то неладно… Не правда ли, комиссар?
Я уже знал эту манеру Константина Константиновича. Когда командарм встречался со случаем, глубоко и серьезно затрагивавшим его, он величал меня “комиссаром”.
— Константин Константинович, — предложил я, — может быть, вызовем этого человека? У нас в армии еще до войны установилось правило: не давать санкции на предание военнослужащего суду, пока сами не поговорим с ним.
— Правильно.
Обвиняемого доставили в Военный совет. Старшина рассказал как было дело.
— Полк получил на Ярцевской мануфактуре бязь: для всех бойцов, пожалуй, выйдет по лишней паре нательного белья. Двинул я в колхоз и попросил председателя выделить для Красной Армии две швейные машинки. Пошли с ним по избам. Одна колхозница согласилась: «Бери, сынок, у меня на фронте и сыновья, и муж, и его братья!» Погрузил машинку на подводу. Смотрим, другая тоже несет машину. Ну что ж, взяли и у нее. Стали шить рубашки. Наутро говорят: мародерство.
Рокоссовский повернулся к Сухову:
— Ну? Этого старшину надо благодарить. И поощрить за инициативу. Вы, товарищ прокурор, простите за резкое выражение, не разобрались…[124]
