Однако есть период, когда реки становятся неблагоприятными — считается, что в сезон дождей у рек, как и у женщин, наступают «критические дни» и они становятся источником скверны. Тогда лучше к ним не приближаться, а то беды не избежать. Еще в древней Индии, когда с наступлением муссонов реки разливались, на четыре месяца налагался запрет на все передвижения — наступало время любви, и соединившиеся возлюбленные неустанно предавались плотским утехам. А те, кто оказывались разъединенными бурлящими потоками, испытывали неимоверные страдания и, сажая на бедра скорпионов — пусть ужалят! — физической болью отвлекались от томления в чреслах. Своих высот индийская лирика достигла именно в описании любовников, разделенных разбушевавшейся стихией. Интересно, подумал Дзоши, а этот русский гимн —
В деревнях, расположенных по берегам, в отношении рек сохранилось множество фольклорных, отличных от классических, представлений. Там река предстает как бы в двух ипостасях — она, конечно, кормилица, символ плодородия: дарует влагу, а значит, пишу, т. е. саму жизнь. Ее вода животворяща, как околоплодные воды в материнском чреве. Но она же и опасна: исходящая от нее угроза олицетворяется семью безымянными богинями, которых изображают красной чертой на речных валунах. Там, где берег помечен их присутствием, надо быть особенно осторожным, вернее, осторожной, поскольку их зловредность распространяется в основном на женщин — «семерку» следует умилостивлять бесконечными подношениями — зерном, рисом, цветами, кокосовыми орехами и, конечно, украшениями и женской одеждой. А то глядишь — пошла молодка постирать и не вернулась или отскребла на берегу кухонную утварь и осталась бесплодной. У «семерки» простой народ много чего просит, дает обеты, а уж коли получит искомое — расплачивается не скупясь. (В России, видать, так же, вспомнилось Дзоши, кто что производит, тем и расплачивается, кузнец из Кукуева, например, пожертвовал реке топор.) Вымоленных детей, совсем младенцев, усаживают на плетенные из веток плоты и направляют к глубине, где детскую одежду опускают в воду — живое эхо бытовавших когда-то человеческих жертвоприношений. Мать должна взирать на все это бесстрастно, тогда дитя вернется к ней невредимым. А коли «семерка» кого-то излечила, то просившей об этом женщине шилом прокалывают кожу и мышцы по обеим сторонам торса, пропускают в образовавшиеся отверстия веревку, которую счастливая страдалица должна несколько раз обмотать вокруг себя. Совершается вся эта процедура на глазах у всей деревни и сопровождается откровенным признанием женщины в том, что она просила и что получила. А если засуха наступает, то уж чего только реке не предложат, даже в сари оденут — привяжут одно к другому и перекинут с берега на берег.
Дзоши задумался о кросскультурных параллелях. Много, конечно, общего, — вон Катюша выходит и поет про степного сизого орла, ясно же, что про Гаруду, гигантскую птицу, на которой передвигается бог Вишну, — к нему часто обращаются именно на берегу реки. Но у тех же русских, да и в Европе, половина рек — Днепр, например, или Урал с Иртышем — ассоциируется с мужским полом и относятся к ним не ласково, как к рекам-богиням, а с опаской, как к зловредной «семерке», постоянно ожидая подвоха. Их явно задабривают, вон, например, сколько всего в Дунай накидали и просят:
