– Да я все уже. Посуду только помыть.
С точностью отрегулировав огонь под кастрюлькой, Лена прикрыла ее крышкой и вытерла руки подолом фартука.
– Я помою, – сказал Федор, – может, чайку попьем?
– Давай.
Пока он намывал сковородки, Лена заварила чай и сделала по бутерброду с колбасой. Сидели так уютно, что Федору не хотелось ничего говорить, но все-таки он набрался духу.
– Ты, Лена, пожалуйста, относись к маме поласковее, – начал он, понимая, что выходит фальшиво и неловко, – она очень беспокоится, как ты воспримешь ее положение.
Лена пожала плечами:
– Так а мне что? Были бы здоровы оба, и, надеюсь, у этого ребенка будет более счастливое и адекватное детство, чем было у меня.
Федор поморщился:
– Лена, я прошу тебя, не начинай! Только не сейчас, ладно?
– Пап, ты спросил, я ответила.
– Лена, мы признали, что были не правы, воспитывали тебя неверно и испоганили тебе детство. Ты имеешь право нас ненавидеть, только я очень тебя прошу – не прямо сейчас. Побереги маму, пока она в интересном положении.
– А можно хотя бы дослушать? Папа, что было, то было, никакой иронией ты это не замажешь, и простить я не могу не потому что не хочу, а не получается, – Лена вздохнула, – потому что как ты думаешь, человек с перебитым хребтом простит того, кто с ним такое сделал? Может быть, на целый день уговорит себя, что простил, а следующим утром увидит бегуна в парке и подумает: ах, если бы не этот гад, то я бы сейчас тоже так бегал.
– Я понимаю, о чем ты говоришь, Леночка, – сказал Федор, поежившись от холодных слов дочери.
– Но я подумала, что вот была я ребенком, а теперь выросла, так и мама тоже могла измениться. Я поняла, что сама отвечаю за себя и свою жизнь и поэтому обязана признавать такое же право за другими людьми. Я другая, и она другая, у меня новая жизнь, и у нее тоже, и общаться мы теперь можем по-новому, как два взрослых человека. А детство изуродованное… – она улыбнулась, – что прошло, то прошло. Надо ампутировать его, как гангренозную конечность, и научиться ходить на костылях.
– Как ты четко излагаешь.
– Учителя хорошие были. Мама тоже в свое время не испытывала трудностей с формулировками. «Неблагодарная дрянь», «патологическая обидчивость», «больное самолюбие» – бриллианты словесности просто.
Федор нахмурился:
– Прошу тебя, не начинай.
– Я тебе говорю, что это в прошлом. Все. Гнилая нога отрезана и стоит в банке с формалином. Обиды, гнев, все осталось там.
– Ты мудрая женщина, Лена.
Дочь улыбнулась, но от ее холодного взгляда Федору стало совсем не по себе.
– Не волнуйся, пап, пока я здесь, обещаю тебе полнейшую любовь и идиллию.
– Да?
– Да, папа. Мне есть чем заняться, кроме как выяснять отношения с мамочкой. Ей нужна любящая дочь – она ее получит.
– А тебе?
– Что мне?
– Тебе любящая мать не нужна?
– А я поняла, что я у себя одна и в первую очередь должна сама о себе позаботиться.
– Вот как?
– Да, папа. Нельзя себя никому скармливать.
– Я понял… – со вздохом кивнул Федор. – Ну что ж, Лена, ты мудрая женщина, а значит, и доброта к тебе со временем придет.
– Значит, по-твоему, сейчас я злая? – воскликнула Ленка. – Я?
– Лена, тише…
– Вы надо мной издевались, как хотели, – Ленка перешла на шепот, отчего лицо ее исказилось, – а злая я? Что ты хочешь вообще? Что я должна сделать, чтобы тебе угодить? Оживить мертвую конечность и пришить себе обратно? Так не получится. Могу только вытащить ее из формалина, чтобы она тут гнила и воняла!
– Успокойся, пожалуйста.
– Вот какого черта! Я приехала, все нормально, помогаю, стараюсь, как могу, нет, ты лезешь со своими нотациями, – Лена вскочила, – знаешь что, иди ты в задницу!
– Да что я сделал-то не так? – спросил Федор ей в спину.
Дочь выбежала из кухни и скрылась в своей комнате.
Федор посидел немножко, допил чай и подошел к Ленкиной двери. Прислушался и, уловив всхлипывания, постучался и вошел. Лена лежала в темноте, свернувшись калачиком на своем диванчике. Федор погладил ее по голове, дочь дернула плечом.
– Прости, Лена. Ты хорошая.
– Иди к черту!
– Нет, правда, ты очень хорошая и добрая, просто сдержанная и рассудительная, но это еще лучше.
Всхлипнув глубоко и резко, как ребенок, она села:
– А могу я в этом доме прожить хотя бы пять минут без психоанализа моей личности?
Федор растерялся. Он очень давно не ссорился с дочерью один на один, и раньше эти редкие стычки заканчивались покупкой мороженого, а теперь что? Теперь Ленка выросла и овладела женским искусством любой аргумент оборачивать против него.
Тут дверь открылась и в комнату влетела Татьяна.
– Лена, что такое? Почему ты плачешь? – Оттолкнув Федора, она обняла дочь.
Ленка зарыдала в голос.
– Ну все, все, я с тобой. Что ты натворил, придурок?
Федор развел руками.
– Не строй из себя идиота!
– Тань, да я честно…
– Обидел мою девочку. Ну ничего, сейчас вытрем глазки, успокоимся… Все будет хорошо.
Федор хотел тоже обнять Ленку, но Татьяна отмахнулась.
– Да я просто хотел, чтобы мы все дружно жили…
– Господи, куда ты полез, злыдень!
