Наконец наступил этот волнующий день. Утром из Комиссариата позвонил Литвинов и сообщил, что мои огромные деревянные ящики (я их называю гробами) будут доставлены из студии на вокзал, и мне не надо беспокоиться. В полдень я узнала, что профессор Ломоносов уезжает вечером. В России ничего не планируется заранее, события происходят тогда, когда они происходят! Лихорадочно стала раздавать свои вещи друзьям. Знакомой Андреева, женщине врачу, которая была очень любезна со мной, я оставила все свои чулки, несколько кусков мыла в упаковке, юбку, вязаную кофту и пальто. Горничным – туфли и галоши, сумку, кофту, жакет на меху, перчатки и шляпу. Ротштейну в качестве сувенира я подарила грелку и аптечку. Из вещей у меня осталось одно платье, в котором я и собиралась отправиться в обратный путь. Горничные сильно смутили меня, когда в порыве благодарности стали целовать мою руку, еле сдерживая рыдания. В ответ я их всех расцеловала. Мы с Литвиновым готовились к выходу, и к парадному входу подошёл Ротштейн, чтобы попрощаться со мной в последний раз. Он ошеломил меня комплиментами: «Вы – очень мужественная женщина, ваша выдержка восхитительна, вы никогда не жалуетесь …». Я пыталась объяснить, что никогда не стремилась произвести такое впечатление, ничего особенного во мне нет, просто я здесь чувствовала себя по-настоящему счастливой. Я могла бы добавить, что, живя по-коммунистически, я пришла к интересному выводу: человек либо любит, либо ненавидит окружающих его людей. Ненависть может принимать более завуалированную форму – неприязнь, а проявление любви – в дружбе и привязанности. В отношении Ротштейна я определенно испытываю чувство привязанности. Без него всем нам чего-то не хватало бы. Иногда он высказывал замечания по поводу Англии, которые вызывали во мне протест. Я слишком люблю Англию, чтобы позволить кому-то другому негативно говорить о ней! Но, узнав Ротштейна ближе, я поняла, что эта показная враждебность по отношении к Англии была всего лишь результатом большой гордости за Россию, и я его простила! В первые дни моего пребывания в Москве, во время ужина, Ротштейн настойчиво расспрашивал, как я провела день, где обедала, с кем встречалась, когда вернулась. Наконец, я не выдержала и заявила ему: «Прекратите допрашивать меня, найдите другой источник информации». Со временем он престал задавать подобные вопросы. Я так и не поняла, что стояло за этим любопытством. Впоследствии Ротштейн неизменно был любезен со мной и всегда приходил на помощь.
В открытой машине я уезжала от дома 14 на Софийской набережной. Морозило. Ярко светила луна. В ночном небе блестели звёзды. С чувством грусти я обернулась назад, и Литвинов, угадав моё настроение, сказал: «Это ваш дом в Москве, в следующий раз приезжайте вместе с детьми». И мне представилось, что я ещё вернусь сюда. Сначала мы заехали в Комиссариат Иностранных Дел, чтобы забрать приготовленные для меня пакеты с отснятой плёнкой. Я осталась ждать Литвинова в машине. Он вернулся в сильном волнении. Оказалось, что мои «гробы» всё ещё находились в Кремле. Что-то не сработало, это была «чья-то» вина. Грузовая машина прождала три часа, а охрана отказалась выносить эти ящики. Что произошло? Все сейчас присутствовали на торжественном собрании в Большом театре, и дозвониться до ответственных лиц не предоставлялось возможным. До отправки поезда оставалось сорок пять минут. Я предложила поехать в Кремль и решить на месте, что делать. К счастью, я сохранила свой пропуск, и охранник легко пропустил нас. Здание, всегда такое оживлённое, в этот час оказалось почти покинутым, звуки от наших шагов отдавались гулким эхом. Я открыла дверь студии: два ящика опечатанные и нетронутые стояли на полу. Я пыталась приподнять один из них, но ящики оказались очень тяжёлыми, и в нашей машине они бы не поместились. С большим сожалением пришлось отказаться от этой затеи. На улице нас поджидала ещё одна неприятность: заглох мотор, и водитель возился под капотом. Что делать? Время отправления поезда неумолимо приближалось. До вокзала не близко. «Оставайтесь!» - заявил Литвинов. Я представила, что мне придётся здесь остаться навсегда, вещей у меня больше никаких нет, толь то, что надето на мне.