Суббота. Москва. Услышав, что на Красной площади в одиннадцать утра будет проводиться смотр войск, я решила сходить и посмотреть. Все оказались заняты, а Михаила Марковича Бородина-Грузенберга я нигде не могла найти. Если бы он пошёл вместе со мной, то я бы взяла свой «Кодак». Но поскольку разрешения фотографировать у меня не было, я не стала рисковать, и оставила фотоаппарат дома. Дошла до Красной площади, дальше не пропускали, а мне так хотелось увидеть обращение Троцкого к военным. Красноармейцы оцепили площадь, и мне пришлось взойти на ступеньки Собора Василия Блаженного. Красноармейцы были вооружены, и когда я попыталась сойти со ступенек, чтобы немного продвинуться вперёд, один из них с самодовольной улыбкой направил на меня штык. Я жестом показала, что не понимаю, и беспомощно сказала по-английски: «Where do you want me to go?». Он рассмеялся и позволил мне встать рядом с собой. Толпа хранила молчание, безразлично взирая на происходящее. Никаких эмоций, радости или возбуждения. Откуда-то издалека доносился голос Троцкого, прерываемый громогласными приветствиями красноармейцев. Немного погодя, толпа колыхнулась и подалась вперёд, где стояло оцепление. Появилась конная милиция. Всадники были одеты в яркую форму и держали в руках пики с развевающимися на конце флажками, направляя их против толпы. Неожиданно стоявший рядом мужчина обратился ко мне по-французски: «Мадам, неужели вам это нравиться?». Я так обрадовалась, что появилась возможность с кем-то поговорить. Это был молодой человек, небрежно побритый, но одетый в военную форму. Он добавил, что может говорить по-немецки, а английский подзабыл, хотя когда-то провёл в Англии три месяца. Презрительно указав рукой на происходящую перед нами сцену, этот человек сказал: «C’est du theatre, Madam». Я отважилась заметить, что от такого театрального спектакля немного пользы, пока нет зрителей. В Англии, заверила я его, военные смотры проводятся для народа. Для чего всё это, если нас даже близко не подпускают? Он ответил, что так решается вопрос охраны Троцкого. Я рассмеялась: «Мы же, как минимум, находимся на расстоянии трёх ружейных выстрелов!». Затем, к моему большому удивлению, этот молодой человек начал выражать недовольство, критиковать, и его рассуждения очень напоминали контрреволюционную агитацию. Для каждого, слышавшего об условиях жизни в России, будь то при царе или после Революции, его рассуждения казались крайне неосторожными, и я спросила: «Вы что, сошли с ума? Ведь многие понимают по-французски?». Он пожал плечами: «Когда изо дня в день видишь смерть на каждом шагу, уже ничему не удивляешься». Затем мой новый знакомый предложил пройтись. С чувством неловкости я удалялась с незнакомым мужчиной на виду у всей толпы, создавая впечатление, что он меня «снял». Но всё же в России отсутствуют условности, просто моё буржуазное воспитание давало повод представить сложившуюся ситуацию в таком негативном для себя виде.
Мы спустились к Москве-реке и, облокотившись на парапет, долго проговорили. Он оказался очень интересным собеседником, но крайне неосторожным в своих высказываниях. К счастью, себя мне не в чем упрекнуть. Я выбрала большевистскую позицию и в обычной своей манере спорила с ним о войне и блокаде, пытаясь убедить его не заострять внимание на сегодняшних трудностях, а смотреть в будущее. Мы поговорили об идеалистах, обсудили кое-какие эпизоды из жизни царской России и сравнили с современностью. Но всё, что я упоминала, только ещё больше распаляло его. В конце концов, этот человек выразил готовность продемонстрировать мне «обратную сторону». Он пригласил меня отправиться с ним на завод. Я спросила, какая от этого будет мне польза, если я ни слова не говорю по-русски. Он ответил, что хотел бы познакомить меня со своим отцом и родным дядей, но поскольку они из «бывших», следует соблюдать осторожность. Наконец, я назвала себя и дала ему свой адрес в обмен на его номер телефона. Мы договорились, что завтра, в воскресенье, я ему позвоню, и он будет ждать меня напротив ворот нашего особняка в одиннадцать утра, но в дом он входить категорически отказался.
Уже час ночи (я по русской привычке не легла спать рано!). Встретила Михаила Марковича Бородина-Грузенберга, когда он вернулся из Комиссариата, и рассказала ему о своём новом знакомом. Михаил Маркович заметил, это самый эксцентричный сорт контрреволюционеров, и не советовал мне с ним больше встречаться.
