Притом я старался выдать максимально культурно. И последней фразой я выпалил: «киш мин тухес!» (поцелуй меня в жопу). И тут я смотрю, что консул поняла последнюю фразу, и краска медленно потекла по ее лицу.
— Я напишу, что вы говорите на идиш.
— Пишите, — выдохнул я.
Она молча поставила печать в дочкины документы, и дала добро.
Выйдя на улицу, дочь была счастлива и тут же убежала по своим делам.
Я посмотрел на небо и вслух сказал:
— Ба, не смешно, но всё равно, спасибо!
Ба любила хоккей. Есть ощущение, что в те времена уважением пользовалась только «Красная машина».
Но Ба знала, толк в игре, и почему-то ее фаворитами были чехи. Болела она за них самозабвенно. Иржи Холечек, легендарный вратарь чешской сборной, был у нее самый самый. И смотреть хоккей вместе с Ба, когда играли чехи, было нереально.
Полуфинальная игра, Чехословакия-Канада. Определялся финалист в игре с нашими.
В Ба вселялся азарт.
Озеров: — Канадцы пошли в атаку, передача на левый фланг, и…
— Если ты сейчас заорешь «гоооооол!», то дети твои навечно останутся штыкл гурненты, штыкл шлемазелами! (
— Ба, ну челюсть тренируют, чтобы не сломали.
— Таки сломать легче, когда жуют.
— Ба, ну не знаю, нравится им.
Озеров: — Чехословацкая сборная, начала атаку, проход, Холик, передача Бубле.
— Пошли, пошли, мальчики, а ты отдохни пока, дорогой, пока эти шлемазелы забьют другим шлемазелам.
— Ба, это просто игра, перестань так нервничать.
— Один Иржик за всю команду отдувается, не кошерно это!
Озеров, — Гооооооол! И чехословатская сборная выходит вперёд!
— Даааааа, гоооол, ты видел? Дубчеееек! — орала Ба.
— Ба, что-то такой фамилии я не слышал в матче.
— Да оно тебе надо? Ты тогда только родился.
Кто такой Дубчек, я узнал только через много лет.
Чехи тогда выиграли, и финал играли с нашими. Во время этого матча Ба молчала, только хлопала в ладоши, когда чехи забивали.
А Иржи Холечек остался ее кумиром навсегда!
После рабочего дня, когда сел в кресло отдохнуть, на 5 минут, когда даже сил нет переодеться, я тупил в Ютуб. В потоке мультфильмов, которые смотрит моя наилюбимейшая дочь, я ткнул пальцем в экран и остановил ленту.
Пел Макаревич.
Как всегда, нирвана подобралась из-за угла.
У каждого Алма-Атинца есть свой главный перекресток в жизни. Да, самый главный, через который ты еще ездил в коляске, на который ты пришел с армии, куда ты выходила в свадебном платье, где стояли твои родители ловили наши зеленоглазые такси. И ты ушел с него, или навсегда, или возвращаясь на него каждый день.
Он главный, главнее перекрёстка больше нет.
Так устроен город, город перекрестков.
И как бы ты ни смотрел на статую Свободы, на Тель-Авив, на Бранденбругские ворота, или на Москвоский Кремль, ты все равно стоишь на том, своем, главном. И как бы ты ни пыжился, ты на нем. Потому что это не просто пересечение двух улиц, это то, что у тебя внутри, в тебе, он заходил в тебя годами, и больше никогда не отпустит.
— Ба, дай сорок копеек.
— Ну-ка, посмотри внимательно, у меня на голове рога изящные есть?
— Нет.
— Я тебе чё — золотая антилопа? Копыт тоже нет. — Обычно отвечала она.
А к чему это я? А на моем перекрёстке всегда были сигареты «Медео».
Хотя у меня были деньги, но выклянчать у Ба пару копеек — это было каким-то спортом. На эти деньги я покупал ей конфеты «Школьные», которые она особенно уважала.
— Давай, посади меня на трамвай — дам полтинник.
Мы с Ба ждали трамвай, мне уже был восемнадцатый год. Мы стояли долго, потому что один трамвай сломался, и очередь из трамваев уходила за горизонт.
Я смотрел на свой главный перекресток.
Ба поймала меня на мысли.
— Сто дорог — одна твоя, но эта одна все равно будет приводить тебя сюда.
— Чёй-то?
— Где ты это дурацкое слово взял, «чёй-то»? Не чёй-то! А сюда!
Я тогда не понял и махнул рукой.
— Да ладно тебе, Ба, куда сюда возвращаться? Микры, да и микры.
