(англ. Mark Twain, настоящее имя Сэ́мюэл Лэ́нгхорн Кле́менс (англ. Samuel Langhorne Clemens) — знаменитый американский писатель.
Парижанинъ мало путешествуетъ; онъ обыкновенно знакомъ только съ роднымъ языкомъ, читаетъ только произведенія отечественной литературы и, вслѣдствіе этого, замѣтно одностороненъ и самодоволенъ. Но будемъ справедливы: имѣются, конечно, французы, которые знаютъ и иностранные языки, это — кельнеры. Въ числѣ другихъ они знаютъ и англійскій, т. е. знаютъ его на европейскій манеръ, — они умѣютъ говорить на немъ, но не понимаютъ, что имъ говорятъ. Смыслъ ихъ рѣчей усвоивается довольно легко, но облечь англійскую фразу въ такія выраженія, которыя могли бы понять они, почти граничитъ съ невозможностью. Они думаютъ, и даже готовы утверждать, что поняли васъ совершенно; но, на самомъ дѣлѣ, они ничего не понимаютъ. Я имѣлъ нижеслѣдующій разговоръ съ однимъ изъ такихъ субъектовъ; дабы сохранить его дословно, я тогда же записалъ этотъ разговоръ:
Я. Это — прекрасные апельсины. Откуда они?
Онъ. Прикажете еще? Я сейчасъ принесу.
Я. Нѣтъ, больше не надо, — я только хотѣлъ знать, откуда они, — гдѣ они росли?
Онъ (съ невозмутимой физіономіей, но въ нѣсколько повышенномъ тонѣ). Вотъ что!?
Я. Да. Можете вы мнѣ назвать страну, откуда они привезены?
Онъ. (Спокойно, но еще однимъ тономъ выше). Да?
Я (ободряюще). Они очень освѣжаютъ.
Онъ. Спокойной ночи. (Раскланивается и удаляется съ видомъ полнаго удовлетворенія).
Можетъ быть, этотъ юноша и выучился бы порядочно говорить по англійски, если бы приложилъ къ тому немножко старанія, но онъ былъ французъ и совсѣмъ не думалъ объ этомъ, совершенная противуположность нашему народу, пользующемуся всякимь случаемъ, чтобы выучиться по французски. Въ Парижѣ проживаетъ небольшое число французовъ-протестантовъ; они выстроили себѣ маленькую, хорошенькую церковь на одномъ изъ большихъ avenues близь Тріумфальной Арки, съ цѣлью слушать тамъ службу и проповѣди на чисто-парижскомъ блестящемъ жаргонѣ. Но радость ихъ значительно разстраивается тѣмъ, что масса нашихъ земляковъ каждое воскресенье является въ ихъ церковь и занимаетъ всѣ мѣста. Когда священникъ поднимается на каѳедру, онъ видитъ весь храмъ переполненнымъ скромными, сосредоточенными иностранцами, изъ которыхъ каждый держитъ въ рукѣ книжечку, — повидимому, Библію, въ сафьяновомъ переплетѣ. Но это только «повидимому», на самомъ же дѣлѣ, это — прекрасно и полно составленный карманный французско-англійскій словарь Беллофа, по формату и переплету очень похожій на Библію. Всѣ эти лица являются сюда ради изученія французскаго языка. Храмъ этотъ наиболѣе извѣстенъ подъ названіемъ: «церковь для дароваго обученія французскому языку».
Надо думать, что эти прилежные посѣтители пріобрѣтаютъ здѣсь познанія только въ правильности произношенія, но отнюдь не общія знанія, такъ какъ французская проповѣдь, подобно французской рѣчи, никогда не упоминаетъ о данномъ историческомъ событіи, а только указываетъ на его дату, такъ что безъ точныхъ свѣдѣній по хронологіи — уяснить себѣ ничего нельзя.
Французская рѣчь обыкновенно излагается такъ:
«Товарищи, сограждане, братья, благородные представители единственно великой и современной націи!
«Постараемся никогда не забыть, что 21 января разорвало наши цѣпи, что 10 августа освободило насъ отъ позорнаго присутствія иноземныхъ шпіоновъ, что 5 сентября явилось оправданіемъ нашимъ передъ небомъ и землею, что 18 Брюмера носило въ себѣ зародышъ собственнаго осужденія, что 14 іюля было могучимъ гласомъ свободы, возвѣстившимъ начало новой эры и понудившимъ порабощенные народы земли взглянуть на божественный ликъ Франціи и начать жизнь по новому! Не устрашимся же еще и еще разъ повторить вѣчное проклятіе человѣку 2 декабря и громовымъ голосомъ, — этимъ исконнымъ голосомъ Франціи, — подтвердить, какъ непреложную истину, что не будь его, всемірная исторія не пережила бы ни 17 марта, ни 12 октября, ни 19 января, ни 22 апрѣля, ни 16 ноября, ни 30 сентября, ни 2 іюля, ни 14 февраля, ни 29 іюня, ни 15 августа, ни 31 мая! — Не будь его, Франція, чистая, божественная, единственная Франція до сегодня пользовалась бы блестящимъ и ничѣмъ незапятнаннымъ календаремъ».
Я слышалъ объ одной французской проповѣди, законченной слѣдующимъ необычайнымъ, но краснорѣчивымъ способомъ:
«Подумаемъ же, благочестивые мои слушатели, по поводу этого печальнаго событія о человѣкѣ 13 января. Грандіознѣйшія послѣдствія преступленія 13 января непосредственно обусловливаются громадностью самаго дѣянія; безъ него — не было бы мѣста трагическому зрѣлищу 30 ноября! Безъ него возмутительный фактъ 16 іюня не могъ бы совершиться и не было бы насильственно прервано существованіе человѣка 16 іюня; исключительно ему обязано существованіемъ 3 сентября, равно какъ и роковое 12 октября. И такъ, можемъ-ли мы быть признательны этому 13 января, съ его угрозою смерти вамъ, мнѣ и всѣмъ, которые еще дышатъ? О, да, непремѣнно, — ибо оно подарило намъ нѣчто, немыслимое безъ него и ему одному обязанное существованіемъ, — оно подарило 25 декабря!»
