— Скорей, прицепляй орудие! — подгонял нас командир расчета. Однако пронзительный вой самолетов снова разрезал воздух. Взрывы бомб опять подняли вверх фонтаны земли. Со стоном и свистом летели горячие осколки. Я почувствовал, как взрывная волна бросила меня на землю. Удушливый смрад закупорил легкие. Искры посыпались из глаз…
На спину обрушились комья сухой земли.
— Прицепляй орудие!.. Скорее! — будто бы сквозь вату в ушах донеслась до меня команда. Я инстинктивно вскочил, чувствуя, как ноги подкашиваются, становятся какими-то вялыми, ватными…
Скрежеща, подъезжали тягачи.
Как прицепляли орудия? Как спасали их во время бомбежки, от которой дрожала земля и лопались барабанные перепонки в ушах? На эти вопросы я не могу ответить, хотя и пережил все это сам. Бывают минуты, которые кажутся вечностью. В эти минуты, когда решаются судьбы людей, если испугаешься смерти — победит враг и ты погибнешь, если не испугаешься — будешь жить и победишь врага. Наш командир лейтенант Сапёрский был особенно строг по отношению к тем, кто чересчур боялся каждой пули, каждой бомбы. Сколько раз впоследствии я имел возможность убедиться, что эта строгость командира, продиктованная заботой о нашей жизни, о существовании батареи, была необходимой и обоснованной. Так было и на этот раз.
Как мы прицепили орудия к тягачам, когда на батарею пикировали вражеские самолеты? Точно не помню. Во всяком случае, это продолжалось недолго. Действия артиллеристов измеряются секундами. Мы работали как один слаженный механизм. Когда рядом разрывалась бомба, никто не думал о том, что его ждет. Каждый понимал, что это грозит гибелью для нашей батареи, для всех, кто остался жив. Среди дымящихся воронок, по пропитанной порохом земле, мимо развалин станицы ехали наши тракторы. Мы покидали позиции, оставаясь на которых наша батарея была бы обречена на верную гибель. В боевые порядки «юнкерсов» вклинились два краснозвездных истребителя. Это была долгожданная помощь…
Спустя некоторое время снова обрушились на врага снаряды из спасенных нами трех орудий. Первый расчет остался на старых позициях… Одна из бомб разорвалась как раз между станинами этой пушки. Там остался и один из артиллеристов нашего расчета — подносчик снарядов Ваня Гришин.
Над братской могилой с тех пор шумит ветер. Я уже забыл фамилии многих артиллеристов первого расчета. Помню только, что командиром был сержант Григорий Павленко, родом из-под Сталинграда. Он тоже погиб от осколка бомбы… В памяти не сохранилось названия той разрушенной станицы, так же как и многих других, которые мы вынуждены были тогда оставлять, отступая с боями. Таяли наши ряды, и вырастали новые холмики могил среди кубанских степей, ставропольских полей и в сожженных станицах.
Огромный солнечный диск медленно опускался за далекий западный горизонт. Вечер бросал на землю фиолетовые тени.
Командир батареи приказал остановиться. Впереди забитая войсками дорога. Она взбегала на высоту и исчезала где-то в долине, среди степей. По бокам топь — вязкие болота, которые блестели в лучах заходящего солнца.
Недалеко за высотой шел бой. Мы ждали дальнейших приказов. Наши тракторы стояли с невыключенными моторами.
Сидя на прицепе, я наблюдал за высотой, на которой рвались снаряды врага, и видел, как поднимались вверх фонтаны земли.
Мы ждали. Когда же наконец раздастся команда «Вперед»?! Я чувствовал, что начинаю нервничать. Посмотрел на лица товарищей и понял, что им тоже надоело ждать.
За высотой шел бой. Фашисты атаковали наших. Дорога по-прежнему непрерывно обстреливалась. По обочинам дороги, словно живая движущаяся изгородь, шли две сомкнутые шеренги. На подходе к высоте и на самой возвышенности они редели после каждого взрыва. Это наша пехота. Бесконечная человеческая лента медленно взбиралась на высоту, которую вспахивали снаряды вражеской артиллерии.
Командир батареи разрешил сойти с прицепов. Мы быстро спрыгнули на землю и собрались возле своих орудий.
— Перебьют нас, паразиты! — сказал Грицко Панасюк и достал свой неизменный кисет с махоркой. Мы вынули из карманов клочки газет.
— Не пугай! Всех не перебьют! Россия большая, — успокоил его сержант Сорокин. Я видел, как дрожали его руки, когда он скручивал козью ножку. Кстати, мои тоже дрожали.
— Жаль мне мою старуху, — снова заговорил Грицко. — Бабе одной тоскливо среди баб. Никто не утешит, никто не похлопает по спине.
— Не жалей раньше времени! Еще не один горшок успеет разбить о твою башку, когда вернешься, — вставил Мухамед Исмаилов.
— Как же не жалеть, если она хорошая? — защищался Грицко.
— У нас в горах говорят: день хвали вечером, а бабу, когда умрет, — снова засмеялся Мухамед. — Будешь хвалить свою старуху, когда вернешься домой…
— Интересно, кому из нас удастся вернуться из этого пекла? — включился в разговор наш новый водитель Яша Кочубей. Это был спокойный, небольшого роста мужчина тридцати с лишним лет, бывший комбайнер совхоза, на полях которого в начале августа погиб Миша Малынин. Явившись добровольцем в батарею, он с тех пор водил «Сталинца» нашего расчета.
