Так она облапошила Ксению Даниеву. Сообщила той, что муж Даниевой находится в плену у финнов и его могут выпустить, если Ксения будет вести себя по-умному. И вот пущен слух, будто Даниеву финны хотят освободить.
Пришла и ко мне эта Марта:
— Привет тебе от Даниевой. Она моя подруга. Она ведет себя разумно. И ты, Мария Бультякова, подумай о себе.
— За меня уже подумали. Дали вечную каторгу, — отрезала я.
Наконец повезли нас на машине с брезентовым верхом. Везли долго. Привезли в село Киндасово. Маша Артемьева шепчет: «Подружка милая, говорят, это самая страшная тюрьма у финнов для особых преступников. Там такой строгий порядок…»
И точно, строгий. Вышки, забор, колючая проволока, везде охрана. Через речку от нас — лагерь, там, говорят, получше, почти нет охраны. Отобрали у меня полосатую одежду. Стали гонять на работу, картошку копать. К концу дня закоченела совсем. Ноги одеревенели, ботинки-то отобрали, босиком пошла. Так и ходила. Из какого-то куска ткани носки себе пошила. Кто-то чунями их назвал.
Но новые подруги выручили. Шура Егорова жакетку отдала, Клава Колмачева — мужские кальсоны. Порылись в мусорной яме, один сапог нашли. А потом кто-то второй принес, правда, огромный, сорок пятого размера, да еще красного цвета. У большого каблук мы оторвали. Так и ходила: один сапог черный, маленький, другой красный, огромный. Меня такой многие в тюрьме и запомнили. Да еще кто-то принёс юбочку и платье зеленое. Живем!
Гоняли нас на заготовку дров. Неподалеку лагерники валили хороший лес, добротный, толстый, к себе его финны увозили. А на дрова для нашей тюрьмы шли береза, осина да сосновые сушины. Работа эта — не приведи господь.
В лесу стала рождаться мысль о побеге. Но финны это предусмотрели, охрана была очень сильная.
Жили мы в тюремном доме, разделенном на две половины. В правой — воры, в левой — мы, политические. Но воровки да мошенницы нас не обижали. В левой половине нас как сельдей в бочке, человек тридцать. Нары двухъярусные, а кому места не было на нарах, на полу спали.
Распорядок такой в нашей тюрьме существовал. Подъем в шесть тридцать. Уборка, умывание. А какое там умывание, если умывальник один? Спеши, поворачивайся… Дежурные шли за чаем на кухню. Чай, конечно, одно название. На завтрак — кусок хлеба, картошка вареная. В семь тридцать — построение и строем на работу, в лес. Охранники — мужчины и женщины. Гоняли нас в сторону Пряжи. Лес, который мы валили, вывозили две лошади. Обед привозили нам на делянку. Смешно сказать — обед: баланда из муки, у нас ее звали загуста, жидкая, как супчик. Пайка хлеба. Иногда в баланде попадались капустные листья.
На уборке урожая в поле было куда лучше. Там охранником на делянках служил карел из Ругозерского района, земляк. Разрешал две картошки, три морковки сунуть в карманы. В бараке потом варили тайком.
В лесу свое преимущество — можно было сыскать нашу советскую листовку, брошенную с самолета, узнавали, как бьет немцев Красная Армия.
Однажды в Киндасово появилась у нас та самая Марта Отс. То с одной в уголке поговорит, то с другой. Ко мне прилипла: «Привет от Даниевой. Как тебе живется? Трудно ли? Вот ты, карелка, а к карелам финны испытывают истинно братские чувства…»
Потом еще несколько раз приходила, заводила беседы. Один раз я встала и ушла, сказала, что пойду варить картошку нашим голодным бабушкам. Были у нас такие старушки, неходячие. В тюрьму их финны бросили за то, что прятали партизан.
Со временем у нас небольшая патриотическая группка образовалась. Мы на работах говорили о победах Красной Армии, о том, что скоро наступит день освобождения.
Как-то Маша Артемьева по секрету мне сообщила, что двое ее знакомых из мужской тюрьмы, Гагарин и Фокин, замышляют побег. Я загорелась: «Пусть и нас возьмут». Стали ждать. День побега уже назначили мужчины, но тут внезапно заболела Артемьева, попала в больницу. Мне кажется, что она просто побоялась. Я пошла проведать ее, а скорее спросить, придут ли парни за мной и где мне их ожидать. Она сказала, что бежать согласились Шура Егорова и Анна Артемьева.
Вечером Гагарин и Фокин сбежали. За нами, девчатами, они не пришли. Утром — построение на работу. Начальник Киндасовской тюрьмы, человек злой, грубый, разошелся вовсю. Кричал, требовал выдать сообщников.
Вскоре Гагарина и Фокина поймали. Они ничего лучшего не придумали, как податься в свою деревню, к родне. А говорили, что Гагарин — толковый парень, служил в Красной Армии, старший лейтенант, командир. И поди ж ты, сотворил такую глупость. Голод, видимо, их погнал. Это случилось весной 1944 года.
Привезли их в Киндасово. Избивали, допрашивали. Потом за нас, женщин, финны принялись. Первой взяли Шуру Егорову. Били плетью, палкой. Потом меня вызвали. Кричали: «Мы всё знаем! Это ты готовила побег женщин! Где вы должны были встретиться после побега? Кто еще был в вашей группе?»
Били меня жестоко. Я держалась долго, а потом кричать стала. Били палкой, кинули на лавку и молотили изо всех сил. Старший охранник пистолетом стращал.
