— Еще одна папка. Это светлая папка, в ней милые моему сердцу письма, поздравления, телеграммы. Тут хранятся письма Куприянова. Он так хотел встретиться со мной, когда приезжал в Петрозаводск…
Однажды передал с кем-то: «Обязательно хочу повидать Машу Бультякову. О многом надо с ней поговорить».
Пришла я к нему в гостиницу. Обнялись. А у него в номере людей полно. Шумные, кое-кто навеселе. Посидела, посидела… Геннадий Николаевич руками разводит: дескать, видишь, какая картина. С ними, с мужиками, общается, разговаривает, а с меня глаз не сводит. Потом вышли мы с ним в коридор.
— Приходите в конце недели, я тут в архиве сижу, буду еще, не уеду. Нам надо обязательно поговорить. Вы поняли, Мария Васильевна? Обязательно! Ведь вас осудили из-за меня. Я это знаю, это точно. Долго будем говорить и так, чтобы никто не мешал. Мы, Мария Васильевна, товарищи по несчастью. Я хочу знать, как велось ваше следствие. А вам расскажу всё без утайки, как никому другому, что со мной делали в Лефортово…
Словечко это — «Лефортово» — я в лагерях слыхала. Все боялись этой московской тюрьмы, боялись, как чумы. Но встреча наша не состоялась, о чем очень и очень жалею и по сей день. Дело в том, что услали меня в командировку. И позже, когда Куприянов приезжал, я находилась в отъезде. Такая уж работа у меня была, ничего не попишешь.
Прислал Геннадий Николаевич мне свою фотографию военных лет. В генеральской форме, с двумя орденами. На обороте написал:
Не думал, не гадал он, как с ним обойдётся Сталин. Хлебнул Геннадий Николаевич горя побольше моего. Говорят, будто бы есть какие-то дневники Куприянова. Будто всё в них описано, что с ним творили…
…Мария Васильевна прервала свой долгий рассказ, отвернулась от меня. Глядела она в тихий темноватый угол, где над изголовьем кровати золотились небольшие иконки современного изготовления.
— Есть такие дневники, Мария Васильевна, точнее, тюремные записки, — сказал я. — Но их можно читать тем, у кого крепкое, здоровое сердце.
— Как бы я хотела взглянуть на них, — прошептала Бультякова.
— Я могу договориться с архивом, и нам их покажут.
— Ноги мои плохо ходят. Я уже почти не выхожу из дому. Говорила или нет — у меня инвалидность, вторая группа. «Ничто не проходит бесследно, и молодость наша бессмертна», — так, кажется, поется в песне?
— Можно поступить по-иному, — сказал я. — Могу заказать ксерокопию, могу собственноручно выписать наиболее потрясающие места.
— Сделайте, прошу вас.
Через неделю я пришел к Марии Васильевне с рукописной тетрадочкой, в ней десяток страниц, переписанных мной из личного архива Куприянова. Писал я эти страшные страницы в несколько приемов. Пишу — и вдруг всё так и захолонет внутри. Выйду во двор архива и дышу, дышу всей грудью. А потом снова сажусь за стол. Листаю пожелтевшие листочки.
Мы заперлись в тесной комнате-спаленке Марии Васильевны, и я начал читать. Здесь я привожу не все записи Куприянова. Только часть.
