— Боже милостивый, что случилось? Загорелся Люксембургский дворец?[12] Мельницу Галетт[13] окружили китайцы или во Франции восстановлена монархия? — воскликнул весело некий гражданин, повстречав неожиданно на углу знаменитых парижских Больших бульваров и улицы Фобур-Монмартр своего приятеля.
— Привет, Жюльен! Как дела, дружище?
— Это у тебя надо спрашивать, как дела! На тебе, милый Жак, лица нет!
Жак вздохнул, крепко пожал другу руку, еще раз вздохнул и ничего не ответил.
— Послушай, — продолжал Жюльен, — ты что, проценты потерял на последних облигациях? Или остался без гроша в кармане? А может, женился или заболел? Или орден получил? При виде тебя меня встревожили сразу две вещи: во-первых, ты чем-то озабочен, и, во-вторых, в эти часы — и не на работе!
— Боюсь, Жюльен, что ждет меня дорога к черту на кулички!
— Ну уж этого-то никак не случится: черт далеко, а путешествовать ты не любишь.
— Последнее-то обстоятельство и приводит меня в отчаяние: мне, вероятно, придется все же отправиться…
— Куда?
— В Бразилию.
Жюльену не удалось сохранить серьезность, и он разразился громким хохотом:
— Теперь я понимаю, почему у тебя сегодня такая кислая физиономия. Ведь это подлинное несчастье! Настоящее бедствие, лишающее префектуру[14] Сена примерного служащего!.. Итак, ты держишь путь в Бразилию! Бордо[15], Лиссабон, Дакар[16], Пернамбуку[17], Рио-де-Жанейро — путешествие приятное и непродолжительное. Двадцать три дня на пароходе — совсем пустяк! — и ты уже в солнечной стране, среди тропической зелени!..
— Мне наплевать, как там — пусть будет хуже, чем даже в катакомбах… Но море, море! — плаксиво произнес Жак и умолк, не в силах продолжать.
— Послушай, ты так и не сказал, что же заставило тебя отказаться от привычного ритма жизни. Со времени нашей последней встречи прошло полгода — срок достаточно большой, чреватый многими неожиданностями для нервных парижан — правда, теперь нас называют не парижанами, а невропатами![18]
— До вчерашнего вечера жизнь моя была спокойна, словно вода в пруду. Но с утра я — как на углях! Я почти архимиллионер[19], но радости — никакой!
— Надо же! Наследство?
— Да.
— От какого-нибудь дядюшки?
— Да.
— Наверное, из Америки: только там такие серьезные дяди живут.
— Отгадал.
— Ну что ж, тем лучше! А то говорили, что они уже все перевелись. Я рад, что эта порода людей еще не вымерла, и счастлив за тебя… Да что мы стоим в этой толчее? Уже половина двенадцатого, я умираю от голода. Пойдем-ка к Маргери. Проглотим дюжину устриц, отведаем рыбки из Нормандии[20], полакомимся молодой куропаткой, запьем все это старым вином «бон-дез-оспис»! А за десертом ты расскажешь мне о своих треволнениях. Это тем более интересно, что начало похоже на очерк из «Журнала путешествий».
— Ладно, пошли. Тем более что на работу сегодня все равно не пойду.
— Да уж скорее всего! — заметил Жюльен, посмеиваясь.
Полчаса спустя друзья, удобно расположившись в отдельном кабинете ресторана, с удовольствием уплетали блюда, подаваемые им Адриеном, славным малым, преклонявшимся перед исследователями и, кажется, тщетно мечтавшим тоже отправиться в настоящее путешествие. Пища была, как водится, изысканной, вино — отменным.
За едой о горестях осчастливленного Жака не говорили. И только когда Адриен принес кофе, Жюльен, закурив сигару, облокотился на стол и приступил к расспросам:
— Так ты сказал, что дядюшка…
— Умирая, объявил меня единственным наследником. Со мной письмо от него, полученное с утренней почтой. Вот, смотри! — Жак достал из кармана и протянул Жюльену толстый конверт с адресом, написанным крупными печатными буквами, и с профилем Педру д’Алькантара[21] на почтовых марках.
— Да это же целый трактат!..
— Прочти, здесь немало любопытного.
— И денежного!
— Ты все смеешься. Дядюшка писал не так часто.
— Но если уж писал…
— То и за час не прочитаешь.
— А у нас есть время?
— Что касается моей работы…
— Ясно! Итак, приступаю!
Жюльен не торопясь разгладил листки, пригубил шартрез[22] и начал вдумчивым голосом:
