— Что ты, Сара! — сказал я. — Зачем нам вмешивать в это дело третьих лиц? Возиться со сделкой, купчей и прочими формальностями? Мы же свои люди.
— Да, но я не вижу другого пути.
— Дай мне картину, и я сегодня же ее спущу.
— Но мне до нее не добраться. Байлз запер ее в своем сундуке.
— Ты не доверяешь мне, Сэл. Даже сейчас, даже когда надо продать мою же картину.
— Ах, Галли, ты же знаешь, я тебе верю. Но Байлз — человек подозрительный.
Мы вышли к главным воротам. Напротив, как везде у кладбищенских ворот, помещалась распивочная. Для убитых горем родственников. Тихое заведение с беззвучной, как крышка гроба, дверью. Все выскоблено, как столы в морге.
— Ну как, Сэл, выпьем? — сказал я.
— Пожалуй, — сказала Сара. — Домой я могу не торопиться: Байлза все равно нет.
Вот это новость! Я чуть не перекувырнулся от радости.
— Мистера Байлза нет? — сказал я.
— Да, он в больнице.
— Кажется, он не жаловал больницы.
— Он и сейчас их не любит. Но он упал с лестницы, и его подобрали без сознания. А когда он пришел в себя, то был уже в приемном покое.
— Какая неприятность! Надеюсь, он не очень расшибся.
— Надеюсь, нет. Врачи говорят, ничего страшного. Но разве можно им верить? Кто их знает, что у них на уме.
— Ну вот мы и пришли, Сара.
Мы вошли в «Печальные вести», я заказал по кружке пива и усадил Сару за столик в фонаре.
— Я сейчас, — сказал я. — Мне надо потолковать с одним парнем о розах.
— А, — сказала Сара, — это тут сразу у входной двери.
— Принимайся за пиво, — сказал я. — Не жди меня. По такой холодной погоде мне скоро не управиться.
Я быстро вышел и дернул на автобус. Сейчас или никогда, думал я. Байлза нет, а Сара заливает горе пивом.
По дороге я на минуту заскочил в скобяную лавку и запасся ломиком. Добрался даже быстрее, чем ожидал. Но едва я приложился ломиком к сундуку Байлза, как в дверях показалась голова Сары. Она отправилась домой за мною следом. Вся она тут — подозревать меня! Я хотел нырнуть под кровать, но она заметила меня и с криком: «Полиция!» метнулась в коридор.
Я дико перепугался. Только полиции мне и не хватало. Меня засадили бы на пять лет. А пять лет меня доконают. Я выскочил за Сарой и схватил ее сзади за подол. Но она продолжала вопить: «Полиция!» Пришлось стукнуть ее разок по шляпке железкой, чтобы привести в чувство. И слегка толкнуть подальше от окна. В результате она скатилась по ступенькам в погреб. Тогда я сказал, поскольку не ожидал такого эффекта:
— Ты зачем это сделала?
К моему величайшему облегчению, Сара откликнулась.
— Ах, Галли, — сказала она, — не думала, что ты меня убьешь.
— Вот как, — сказал я. — А ты тоже хороша — орать во весь голос: «Полиция!» Ты ведь знаешь — я получу пять лет, если опять попадусь.
— Ах, Боже мой, Боже мой, — причитала Сара, — вот уж не думала, что ты меня убьешь! И все впустую!
Я было уже решился спуститься в погреб, чтобы посмотреть, не сломала ли она себе чего, как в коридоре, у входной двери, послышался чей-то голос, и я увидел полицейского. Я замер. К счастью, он сначала сунулся в гостиную, и прежде чем он оттуда вышел, я проскочил в кухню и закрыл за собой дверь на задвижку. Потом выпрыгнул в окно на капустные грядки и, сиганув через заднюю стенку, очутился в соседнем огороде. Моего ревматизма как не бывало.
Двор оказался закрытым. Без выхода на улицу. Тогда я вошел в соседний дом через кухню, где какая-то девчонка мыла тарелки. Я уставился на нее, она на меня. Глаза у нее сделались огромными, как плошки.
— Здравствуй, деточка, — сказал я, — Я насчет газа. Знаешь? Еще гудит в счетчике. С твоего разрешения я схожу за своим напарником. Он ждет на улице.
Девчонка молчала, как в рот воды набравши. Смотрела во все глаза и все терла, терла тарелку. Чуть дырку не протерла. Тогда я сказал:
— Вот спасибо, деточка, вот и хорошо.
И пошел по коридору к выходу. Очутившись на улице, я живенько добрался до большой магистрали, где ходит много машин, и прибыл в старый сарай, прежде чем Коуки, вымыв в баре посуду, вернулась домой.
Носатик Барбон ждал меня. Он был в таком возбуждении, что я долго ничего не мог из него выжать, кроме мычания.
— Держись, старик, — сказал я. — Гляди веселей.
— Эт-то так к-красиво, — выдавил он наконец из себя. — В-великолепно.
— Что?
— К-картина, в-ваша к-картина, в г-галерее. Они повесили ее в с-середине. «Женщина в ванной». К-как к-красиво!
Он ходил в галерею Тэйта, видел «Ванну», и ему ударило в голову. Она всегда так действует на слабые головы в первый раз. Как шампанское. Пьянящая штуковина.
— Чудесно, братец, — сказал я. — Ты успокойся. Картина действительно ничего. Только «красиво» — не то слово.
— Т-там какой-то т-тип к-копировал ее, но т-так п-плохо, у меня и то лучше бы получилось.
— Еще бы, — сказал я. И вдруг меня осенило. — Послушай, Носатик, — сказал я. — Мы обеспечены. — Я чуть не плакал. — Какой завтра день? Не дай Бог, воскресенье.
