На тротуаре шла бойкая торговля. Полчища старух в черных накидках сновали взад и вперед, как клопы в щелях стены. Лотки завалены: сверкающие горшки — серебро с синью, кувшины — белила с лазурью, груды рыбы — серебро с белилами, зелень с белилами и золото копченой селедки; леса капусты, зеленой как Атлантический океан, каждая голова в перманенте. Плоды страсти и воображения. Девушки чьей-то мечты. Горшки, кувшины, рыба чьей-то мечты. Чей-то любовный ужин. Чья-то подружка охотится за лакомым кусочком, чтобы украсить свои фарфоровые тарелки. Мир воображения — мир верности. Старая Сара глядит на дверную скобу. Глядит на меня, старую развалину. Жизнь духа.
— Очнитесь! — сказала Коукер.
И мы сошли у моста. Белая пелена неба с перламутровыми прожилками. Ее пронзают жемчужные луни, зеленоватые и бело-голубые. Легкий ветерок. Река подернута рябью. Вдали — белая, как чистое досье. Вверх по течению на ртутной глади белая полоска, как рыбье брюшко. От нее во все стороны шарики ртути.
— Ну и ну, — сказала Коукер. Вы знаете, где вы?
— Пять шиллингов, Коуки, — сказал я. — Так мне легче будет запомнить. Подкинь еще три шиллинга и три пенса или, скажем, три и шесть для круглого счета.
— О Господи, — сказала Коукер. — Надо же иметь такое нахальство. Ни единого фартинга... Мне они самой слишком нужны. Я и так выложила сегодня шиллинг и десять пенсов вместе с билетами за автобус; это плюс к прежним четырем фунтам четырнадцати шиллингам.
— Подкинь до пяти фунтов, Коуки. Четыре фунта четырнадцать шиллингов да один шиллинг десять пенсов. Значит, ты должна мне еще четыре шиллинга и два пенса.
— Убирайтесь, пока я полисмена не позвала. Зачем вам столько денег? И не забудьте — вторник. Ровно в девять. У автобусной остановки, — сказала Коукер, — а не то пеняйте на себя.
— Во вторник? Зачем?
— К Хиксону.
— Уволь, Коуки. Я не могу себе этого позволить. Вдруг я застрелю его или придушу, а у меня просто нет времени идти на виселицу.
— Не хотите по-хорошему — будет по-плохому. Хватит с меня старых шлюх. Я намерена дело делать. А это значит — Хиксон.
Но полкроны она мне дала. Чем громче Коукер лает, тем меньше кусает. Как откажешь другу, накричав на него?
Я заскочил в ломбард и заложил серебряную рамку за пятнадцать шиллингов. Больше, чем я ожидал. Но Сара всегда делала дорогие подарки... когда имела кредит. Я купил настоящих красок и пару кистей — в кои-то веки! — и бегом кинулся в мастерскую. Я чувствовал, что смогу писать. Как всегда после визита. Жизнь приветствует жизнь. Особенно если на свете есть Сара.
Конечно, на следующее утро холст выглядел довольно уныло. Как всегда после визита. Но когда ко мне снова вернулся мой глаз, я увидел — да, теперь Адам получился что надо. Финал. Точка. Загвоздка в Еве. Слишком она отточенная, слишком прорисованная, слишком плоская, больше похожа на композицию в цвете, чем на живую плоть и кровь. А почему — я не знал. Не знал, было ли то кратковременное впечатление в результате моей встречи с Сарой или долговременное следствие того, что я потерял связь с реальностью. Замазал красками самую суть женщины. Ну, Еву отложу на завтра, решил я. А сейчас надо что-то сделать с передним планом, он пуст, как пивная бутылка без дна. Что такое, черт побери, все эти ловко пригнанные, уходящие вдаль плоскости? Просто прием из арсенала художественного училища. И тут меня осенило. Движение — вот что мне надо. Листья. Волны. Трава, стелющаяся по ветру. Цветы. Я начал с цветов, но сразу почувствовал — нет, не то. Неожиданно я сделал штуку вроде белого бумеранга. Неплохо, сказал я, но ведь это не цветок. Что бы это, черт подери, могло быть? Рыба? И тут меня словно лягнул кто-то изнутри, будто в чреве у меня был жеребенок. Рыба. Ну да, рыба.
Серебристо-белая, зеленовато-белая. А форма! Хоть погладь ресницами.
— Мистер Дж-джимсон!
О черт, опять этот Барбон у окна! На плечах ранец. Идет в школу.
— Здравствуйте, мистер Джимсон.
— Здравствуйте, мистер Длинный Нос. И до свидания.
У меня не было ни времени, ни настроения играть в игрушки. Мне было невтерпеж. Эти рыбы все больше завладевали моим воображением. Косяк сельди. По очертанию вроде карты Ирландии, положенной набок. Изумрудная зелень. Под луной.
И все зеленые, серебряные носики рядком на поверхности воды. Выпуклости на плоскости. Как стертые шляпки гвоздей на зеленой кожаной подметке. И настоящие рыбьи глаза, неподвижные, выпученные, удивленные. Я выдавил на палитру немного охры И нарисовал на них кружки.
— Я п-принес к-кусочек холста, — сказал Барбон.
— Ты все еще здесь?
