— Мне она пошла только на пользу. Я получил от маклеров несколько заказов. В тот год я неплохо заработал.
Профессор быстро улыбнулся, словно хотел сказать: «Причуды гения. Но, право же, мне весьма жаль». Затем снова стал серьезен, даже печален, и проговорил:
— Мистер Джимсон, вот уже несколько лет я намереваюсь — с вашего одобрения, разумеется, и, надеюсь, поддержки — написать вашу подробную биографию с приложением описательного и оценочного каталога ваших произведений и с репродукциями основных трудов.
Репродукции основных трудов! Великолепно. Будь я один, я лег бы на панель и подрыгал ногами. Интересно, он настоящий? Я никак не мог этого решить. Что-то в его левом глазу заставляло меня думать, что он не по-настоящему настоящий. Словно это «что-то» говорило: я называю себя Алебастром, но один Господь ведает, что я такое на самом деле. Возможно, оптический обман в результате массового несварения желудка.
— Неплохая идейка, профессор, — сказал я. — А вы опытный жизнекропатель?
— В свою книгу о раннем периоде творчества Кроума{29} я включил его краткую биографию.
— Какой длины?
— Страниц сорок.
— Я не знал, что старина Кроум так много прожил. На меня понадобится четыреста страниц при таком темпе.
— Полное жизнеописание может занять второй том.
— У старого Кроума были репродукции?
— Нет, только фронтиспис.
Я остановился на углу Эллам-стрит и выпятил грудь.
— В моей монографии должны быть репродукции.
Профессор тут же оценил всю важность момента.
Вернее, настолько оценил ее, насколько он вообще мог что-либо оценить. Он сказал твердо:
— Несомненно.
— Цветные, — сказал я.
— Именно это я и задумал, — сказал профессор. Но его левый глаз снова стал где-то блуждать, словно все это была чушь собачья.
— С бумажными кружевцами, — сказал я.
— С бумажными кружевцами? — сказал профессор, и мне показалось, что у него отлетела пуговица от брюк.
— Как у тортов, — сказал я, — и окороков. Высший сорт. Если мы вообще собираемся затевать это дело, все должно быть на высшем уровне. Никаких faux pas{30}. У меня был приятель, он рисовал девиц для журнальных обложек. Первоклассные девицы — одиннадцати футов ростом, каждый глаз с куриное яйцо. Так вот, как-то утром он надел парадный костюм, вызвал такси и отправился на Тауэрский мост. Там он выпил пинту яда, положил по десять фунтов свинца в каждый карман, связал себе ноги, перерезал глотку, выстрелил в висок и прыгнул с парапета.
— Бедняга, — сказал Алебастр.
— Да уж, — сказал я. — Никогда ничего не мог сделать толком. Ни запланировать заранее. Ни привести план в исполнение. Так и на этот раз. Номер не удался. Его подобрали, выкачали, собрали, сшили, законопатили и перевязали, и через шесть недель он уже был на ногах.
— Наверно, он тотчас проделал все с самого начала.
— Нет, характера не хватило. Вскоре его женила на себе одна из больничных сестер. Он не сопротивлялся, и мы решили, что наконец-то он умер. Но его жена оказалась славной девушкой. Она вернула его к жизни, и теперь он снова рисует девиц, чтобы прокормить возлюбленное семейство; и вид у него такой, какой был у святого Лаврентия, когда его поджаривали на медленном огне. Ему хотелось бы кричать во все горло, но он понимает, что агонии не будет конца.
— Я думаю, это не так редко случается среди коммерческих художников.
— Именно, и если уж мне предстоит быть коммерческим художником, я желаю, чтобы моя решетка для пыток была обита медными гвоздями высшего сорта.
— Вас никто не назовет коммерческим художником, мистер Джимсон.
— Трубите в трубы, бейте в литавры! Та-ра-ра! Бум. Двенадцать цветных репродукций. А почему не двадцать четыре?
— Единственный вопрос — издержки.
— Какое это имеет значение?
— Разумеется, никакого.
— Издание первого класса — вот наша цель.
— Разумеется; издание люкс.
— И ни один из нас за него не платит.
— Именно, но видите ли, издатели... — Профессор приостановился, не решаясь оскорбить мой слух грубой прозой жизни. Затем собрался с духом и ринулся с моста в воду: — Издатели иногда склонны подходить к делу с деловой точки зрения.
— Снимите репродукции с хиксоновских Джимсонов и заставьте его заплатить за все издание.
— Мистер Хиксон и так обещал мне поддержку.
— Где она, у вас в кармане?
— Нет, она будет оказана лишь после заключения контракта с издателем.
— А контракт у вас есть?
— Нет еще.
— А издатель?
— Я начал переговоры.
— И удалось вам кого-нибудь поймать?
Мистер Алебастр улыбнулся, словно говоря: «Непосредственность гения. Как восхитительно!» Он сказал, что ожидает ответа от Мастера и Миллигэна.
— Никогда о них не слышал.
— Новая фирма. Весьма предприимчивая.
— А они заплатят?
— Платить вперед не очень-то принято.
— Я имел в виду — мне.
— Не думаю, мистер Джимсон, чтобы художник получал от такого издания непосредственную финансовую выгоду.
— Тогда меня это не интересует.
— Но вам это принесет славу.
— Хорошую, а не дурную на этот раз?
— Несомненно.
— Значит, люди будут пить за мой счет, а не я — жить за счет своих картин. Судя по моему опыту, профессор, слава не просто губит художников, она пускает их по миру.
