Я говорю, что есть жизнь вне нас, что есть начало всего вне слов, что без этого остаётся только мерзость запустения. Я говорю, что с вечностью пребудут живые, потому что вечность не тлен, но торжество живого. Я говорю: пусть пылает, пусть рушится, пусть возрождается и плодоносит, потому что только в этом есть жизнь. Верни машинам машинное, людям верни вечность!
Из плоти зла
Да отступит тьма! Да придёт свет! Мириады электрических светильников вниз по проспектам в матовых фонарных шарах, в фарах авто, в витринах. Да что там, даже внутри брошек модниц - вместо пошлой архаики янтарных слёз и мануфактурных медальонов - загадочно светятся, черпая энергию из эфира, наполненные особым газом стеклянные ампулы.
Хронометры высветили вечернее время и тут же, влекомые пестротой маленьких будничных забав и непреодолимой уже привычкой, тысячи будетлян наполнили проспекты. Забавные и жутковатые их фигурки перемещались, словно подпружиненные, особой, выверенной будетлянской походкой. Одни спешили в театры и кинематографы, другие - в многочисленные кафе, третьи праздно шлялись, но почти никто не оставался дома, разве что, принимая гостей или в силу трагических обстоятельств.
Евгения без особого усилия рассекала толпу гуляющих - пешеходы сторонились коротко стриженой девушки, одетой в кожаный лётный комбинезон, дополненный переброшенным через плечо планшетом. В зеркальных очках-консервах, сдвинутых чуть ли не на макушку, млечным путём мерцали мириады отражённых лампочек. Сигарета в зубах. Наушники подключены свитым в спираль шнуром к скрытому в нагрудном кармане прибору. Из-под амбушюр рвётся статический шум, собачий лай и пулемётные очереди.
В небе несомый цеппелином рекламный щит сменил слоган и высветил причудливой антиквой: "Покупайте патентованное средство для повышения мужской уверенности "Адонай". Евгения продемонстрировала цеппелину неприличный жест и скрылась под аркой.
Арка вела во двор, выхвативший из фосфоресцирующего неба крохотный угловатый кус. Сам двор был темен, словно в насмешку над окружающей его вакханалией света.
Деревья сплетались диковинными узорами, и Евгения каждый раз видела в этом загадочную математику самоподобия. На фоне электрического неба ветви казались антимолниями, статическими разрядами тьмы, прорезавшими торжество ксенонового сияния.
Дверь подъезда, обитая потускневшими металлическими пластинами, с истёршимся номером, была не заперта. В подъезде витали привычные запахи, смешавшиеся до неразличимости в единый аромат, определяющий жилище чуть ли не точнее, чем численный адрес. На подоконнике между этажами стояла прохудившаяся банка из-под кофе, определённая пепельницей.
Внутри, уже по ту сторону другой, деревянной, двери пахло карбидом. Пулемёты и псы в наушниках достигли апогея и захлебнулись. Внутри, по ту сторону деревянной двери, короткий коридор выводил в обширную залу, освещённую ртутными лампами. Посреди залы стояла огромная, от пола до потолка, металлическая конструкция, сплошь увешанная допотопными кинескопами всех мастей. Кинескопы эти были отключены - несколько человек на стремянках тянули к ним провода.
Евгения сняла наушники и выключила прибор.
--Эгей,-- прокричала она и голые стены отозвались гудящей реверберацией.
Люди на стремянках обернулись, разом, их было четверо и каждый из них сказал своё.
Первый, рослый крепыш в промасленном комбинезоне и с красными слезящимися глазами, пригладил опаленный чуб и возгласил:
--Бунт машины против человека провозглашён иконами Мандельброта.
Второй, с профилем безумного римского императора, одетый в синий халат лаборанта поверх истёршегося спортивного костюма заявил:
--Мы более всего и мы - во всём. Дерзатели и небопашцы, проявляторы и чистословы.
Третий имел утончённые черты и был прекрасен, как собрание сочинений Вольтера с голографическими иллюстрациями. Он промолвил:
--И, всё же, мы здесь! Тьма - да одолеет свет! Пусть славятся незрячие, ибо они не обманутся.
Четвёртый походил на мальчишку, исхитрившегося прямиком из кадетского корпуса угодить в лагеря для военнопленных - в обход окопных вшей и пушечных консервов. Лицо его обладало поразительно чахлым оттенком упаковочной бумаги. Одет он был по больничному серо, так что даже не хотелось присматриваться к отдельным деталям его гардероба. Он сказал, очевидно продолжая вслух давно уже початую мысль:
--...хотя бы и стоило призвать Легбу, поскольку топология микросхем однозначно подобна путям и перекрёсткам.
Нельзя не заметить, что все четверо заговорили одновременно, так что Евгения, у которой в ушах до сих пор стояли отзвуки гармонического шума, ничего не смогла разобрать.
Потом уже все четверо спустились, чтобы заключить девушку в дружеские (поверьте, и такое порой бывает) объятия; расцеловать, расспросить, рассказать...
И снова они говорили наперебой, потому что крепышу обязательно надо было пожаловаться на никчёмный сварочный аппарат, который вот-вот взорвётся, но без которого нельзя получить именно такие швы, которые ему нужны; безумный император клял акустику помещения, паразитные гармоники и не поддающиеся должной отстройке осцилляторы; голографический Вольтер демонстрировал свои покрасневшие, в краске и ржавчине, руки, а пленный кадет долго рассказывал, что для каждой электронно-лучевой трубки нужен свой собственный ЦАП, и что все они друг на друга совершенно не похожи.
