Моя душа вместить не в силах
Вечерних веяний тоски.
О неоплаканных могилах
Пустынно шепчут ей пески.
Об утомлении великом
Ей говорят кресты путей.
Пред ней невинно-страшным лихом
Встает страдание детей.
Каким смирю я заклинаньем
Рожденный от начала страх?
И утолю каким молчаньем
Весь крик, пронесшийся в веках?
К моим уныниям все cтроже,
Как с ядовитых лепестков,
Ты в душу мне свеваешь, Боже,
Всю скорбь земли, всю пыль веков!
1910
Коктебель
Тебе несу дары, печальный и убогий,
И скучен гордому весь блеск даров иных.
В душе горит огонь мой строгий
И плавится мой стих.
И м всегда один: средь пыльных сел в долине,
И на лесной тропе, и на верху горы, -
Один от века и доныне
Тебе несу дары.
Но, если б мог взлететь над облачною кручей,
Не выбрал бы и там Тебе даров светлей:
То золото моих созвучый
В огне любви моей.
Задымились тумана волокна
Над прохладой речной.
В их прорывы, как в темные окна,
Смотрит дед водяной.
Он стынет русалок для пляски.
Замелькал хоровод...
Это сказки, забытые сказки
Затуманенных вод.
Над полями, во мгле пропадая,
Медно рдеет луна.
То царевна идет молодая
По излучинам сна.
Вознеслись над завесой тумана
Чутких елей кресты.
В белом мраке и крепко, и пряно
Задышали цветы.
Сник туман влажным облаком пыли,
А луна все светлей...
Это вещие сказки и были
Полуночных полей.
Чем леденей и ближе дышит смерть,
Тем жарче алость поцелуя,
И стонет страсть в надгробном «аллилуйя».
В земных водах мерцает твердь.
И не дышал бы страстью вешний цвет
Так сладко, если б смерти жало
По осени плодам не угрожало:
Без тени смертной — страсти нет.
Когда недуг меня объемлет,
Я не ропщу на трудный путь:
Так чутко сердце жизни внемлет,
И ты легко назад взглянуть
На завершенные печали,
На отошедшие года.
Taк слышно все, о чем молчали
И замолчали навсегда.
Душа, как поздний час, покорна.
Ее огонь прохладно-чист.
И жизни ткань, многоузорна,
Спадает, как осенний лист.
1
Окно открыто. Голубь сизый
Клюет, и строг янтарный взор.
И золотой прикрыла ризой
Весна глубокий, хмурый двор.
Как бы дождем омыты звуки:
И ярок каждый, и певуч.
Во всем — забвение разлуки.
Приди сюда и дай мне руки,
И сердце жалостью не мучь.
2
Без меня отцветают сирени,
Без меня соловьи отпоют,
И прохладные вешние тени
По тропам уплывут, уплывут.
В этих пыльных и душных громадах
Тщетно к небу подъятых домов
О зеленых вздыхаю прохладах
И о росном дыханьи лугов.
Все тревожнее сны и короче,
Все пугливей полночная тень...
Помяни мои белые ночи
В твой горячий, в твой солнечный день.
Нечастый дождь капал на крышу балкона,
Точно по железу кто-то переступал осторожно.
Мы слушали напев дождевого звона,
И было в душе от молчанья тревожно.
Как листья под мелким дождевым ударом,
Вздрагивало сердце, и в глазах твоих
мерцал блеск влажный.
Я сказал. Вздохнула ты. А в саду старом
Ветер рванулся, и проплыл вздох протяжный.
Снова тишь. Ветер сложил влажные крылья.
Недвижно уныние неба. Не дрогнуть молнии алой.
В серой тиши безвластны грома усилья.
Дождь победит баюканьем день усталый.
И снова он капал на крышу балкона,
Точно по железу кто-то переступал осторожно.
А в душе, под напев дождевого звона,
Вздыхало одно лишь слово:
— Невозможно.
Как дракона иссохший скелет,
Стройным остовом горы легли,
И лежат они тысячи лет
Мертвым стражем земли.
Все терзая свистящим бичом,
Мчится ветер умерших пустынь.
В одеянии скорбно-седом
Преклонилась полынь.
Ветер в море купает крыло,
Кроет чернью сапфир и опал,
И разбитое в брызги стекло
Мечет на берег вал.
Дыбом пенные волны встают,
Словно белые чайки в бреду...
Эти чайки мне сердце клюют,—
Я туда не пойду.
Одинокий, нелюбимый,
Я из дома в час вечерний
Выхожу. Гляжу кругом.
Тучи тянут мимо, мимо,
Серебро мешая с чернью.
Осень в воздухе ночном.
Когда над стогнами Содома
Огонь небесный засверкал,
Бродил один, вдали от дома,
Я в тишине пустынных скал.
Ночное небо разверзалось
Все искрометней, все страшней,
И тень дрожала и шаталась
Средь возрастающих огней.
И рдели скал нагие склоны,
Вершинами пронзая тьму,
И гул, и треск, и вопль, и стоны
Неслись к молчанью моему.
Но страха трепетное жало
Не обожгло души моей,
И сердце гордое шептало:
«Иди туда, иди скорей!»
Порока огненные чаши
Всю жизнь я смело пил до дна.
И смерть мне, всех сожжений краше,
В небесном пламени дана.
Я преклоняюсь духом вольным,
Мой Бог, перед Твоим судом:
Сожги, сокрой под прахом дольным
Меня и мой родной Содом.
То древний сон земной гордыни.
Всегда он жив в душе моей,
Но сон иной мне снится ныне,
Среди унынья темных дней.
Нет древних стен, нет стройных башен,
Где проходил спасенный Лот,
И дым беспламенный так страшен
Над белым призраком болот.
И нету грозного Владыки,
И мщенья огненного нет,
Но в белой тьме на скорбном Лике
Еще страшнее тихий свет.
И тихий голос громче грома:
- Поник, бледнею, трепещу,—
«Я все простил сынам Содома,
Но вам, познавшим, — не прощу».
2 августа 1913
Верино
Пусть медлит Друг, пусть инеем покрылась
Его стезя над тихою рекой:
