«Борода, Борода – мужик в картузе, сапогах и по уши заросший русыми волосами, которые нисколько не смягчали его суровую внешность. И с бородой он так же был похож на разбойника, как и без бороды. Как же мне быть теперь? Где искать этот распроклятый архив, етить твою…»
– Ну, я побег, выздоравливай, – донесся до него голос Базыки. – Василич, посмотри за больным.
«Ах, Борода, Борода, что же мне теперь делать? Как я обрадовался, услышав, что ты нашел этот распроклятый архив и надежно спрятал его в другом месте!..»
Все это он узнал за минуту до въезда на мост. Борода, задерганный постоянными провалами операций, решил, никому не доверяя, самому найти и изъять архив.
«Я сделал это по-рабоче-крестьянски, – сказал Борода ему, – пришел, увидел, перепрятал… Теперь его не только банда, сам черт не найдет».
Где уж ему тягаться с чертом. А как все хорошо складывалось. Ведь даже в отделе никто не знал о том, что Борода изъял и перепрятал архив. Значит, обеспечить транспортировку его в Новониколаевск не составило бы особого труда, а вот теперь… Теперь транспортировать нечего…
– Василич, – позвал он, – Василич…
Появился фельдшер.
– Надо выписываться, – произнес он.
– Рано, – ответил тот, – вы еще не окрепли, слабы, и у вас, батенька, возможны рецидивы.
– Мне ли бояться рецидивов, – пошутил он.
– Могут быть обмороки, припадки…
– Василич, – сказал он, – снявши голову, по волосам не плачут, что мне припадки, с припадками люди живут, а мне, если не выписаться, может, и жить не придется… Надо… а я уж постараюсь раз в два дня заглядывать к вам…
– Свежо предание, – заключил Василич, покрутив свой рыжеватый ус.
В конце концов он уговорил фельдшера. Тот послал в отдел гонца доложить, что инспектирующий из Новониколаевска завтра выписывается.
И вот наступило завтра. Он идет по коридору и видит через раскрытую дверь кошеву, стоящую рядом с крыльцом больницы. За кучера на ней Базыка в белой гимнастерке, подпоясанной широким ремнем с двумя рядами дырочек, с маузером, но без шашки. Видимо, первый раз он приезжал верхом, а конник на коне и без шашки – не кавалерист.
Он садится в кошеву, смотрит в сторону крыльца, где стоят Василич в сапогах и Анна Петровна в косынке с маленьким красным крестиком, ни дать ни взять – фронтовая сестра милосердия, впрочем, чему удивляться, – вся наша жизнь сплошная война.
Щелчок вожжами. Кошева тронулась, и больница, которую все в Каминске зовут загородной, осталась позади.
«Удивительно, – в последний момент подумал он, – за все время я не видел других больных. Уж не один ли я там был?»
Базыка нахлестывал лошадь, коляска двигалась быстро, но мягко. Все происходило, как во сне. Но дело тут не в хороших каминских дорогах, дело в его нездоровье, болезненном восприятии обстановки, скорее всего…
А впереди виднелся Каминск с деревянными домами, каменными постройками, над которыми, как над первым этажом, возвышался второй этаж в виде куполов двух церквушек и трехглавого собора с золотыми крестами.
Въехали в город, и Базыка стал называть места, где они проезжали. Время от времени он так же, как Борода, оглядывался назад, но не для того, чтобы его лучше слышал седок. Было что-то угрожающее в этих оглядываниях.
«А не готовят ли мне очередную проверку, – подумал он. – Скорее всего так. Значит, нужно быть предельно осторожным и уже сейчас просчитать ее возможные варианты… Скорее всего, все начнется с документов…»
– Остановись, – попросил он Базыку, когда они подъехали к собору.
– Что? – ухмыльнулся Базыка. – Свечку поставить хочешь, себе за здравие, Бороде – за упокой?
Он ничего не ответил, а Базыка между тем продолжал:
– Правильно делаешь, посмотри, а то уже есть решение уездкома снести это наследие прошлого и построить на этом месте сквер Героев революции.
Несколько нищих двинулись к кошеве, но остановились, увидев, что вместо кучера на козлах сидит Базыка с маузером. Среди нищих выделялся высокий, грязный человек с длинными волосами, чем-то похожий на иконописного Христа. Одет человек был в рубище, похожее на мешок. Ржавая железная цепь висела у него на шее. Он неотрывно смотрел на седока в кошеве и что-то бормотал.
– Видел? – спросил Базыка. – Интересный тип. Зовут его Дервиш. Он считается святым. Он почти ничего не ест. Все время находится с нищими, но милостыню не просит… Ему сами предлагают, это здесь считают за честь… Во, дают!..
Дервиш продолжал что-то бормотать, позванивая цепью. Когда они отъехали от собора, он не мог вспомнить ни одного лица из тех, кто пытался подойти к кошеве, кроме лица и фигуры Дервиша.
После остановки у собора они подъехали к деревянному двухэтажному дому. Базыка привязал к коновязи лошадь, они зашли внутрь, поднялись по шаткой лестнице на второй этаж. Базыка постучал в дверь.
– Кто там? – спросил низкий грудной голос.
– Свои, свои, – сказал Базыка, – открывай, Груша.
Дверь открыла женщина в цветастой юбке, белой кофточке и пестром платке. В женщине было такое необычное сочетание красоты и порочности, что он, посмотрев на нее, невольно отвернулся, как отворачиваются от ослепительного света.
