Однажды Энцо, который томился в неволе уже второй десяток лет, заметил из окна своей темницы симпатичную девушку. Юная стройная крестьянка с волосами цвета спелой пшеницы спешила на рынок, сжимая в руке корзинку. От её летящей походки у Энцо перехватило дыхание.
На следующий день, когда узника навестил Пьетро Азинелли, знатный болонец, прекрасная незнакомка вновь показалась на улице.
– Друг Пьетро! Спасай моё сердце, пронзённое стрелой Амура! Разузнай, кто эта крестьянка!
Лючия Виадагола, услышав, кто проявил к ней интерес, сразу же затрепетала от волнения. Король Энцо! Пусть даже заключённый в темницу, он всё равно оставался королём, сыном самого императора! Ну как бы она не проявила к нему снисходительности! Да на её месте почти любая знатная дама сделала бы то же самое! Даже побледневший и погрузневший после долгого заключения Энцо оставался кумиром местных жительниц.
По иронии судьбы потомки императорского бастарда и простой крестьянки через сто с лишним лет стали властителями Болоньи и правили городом с небольшими перерывами на протяжении всего XV века.
На верхушке огромной каменной башни, поднимающейся над всей Болоньей, стояли два человека. Они хмуро смотрели на запад, туда, где виднелась деревянная колокольня над палаццо дель Подеста.
– Как думаешь, Пьетро? У нас получится?
– План верный, Рааверио. Я всё продумал до мелочей. Бочки из-под вина забирают из нового дворца по понедельникам. Королю нужно будет ночью забраться в бочку и прикрыться дерюгой. Утром носильщики отволокут всю пустую тару на склад. Оттуда мой человек отведёт Энцо к воротам Сан-Феличе, где его будут дожидаться свежие лошади и двое верховых.
– А если что-то пойдёт не так?
– Ну что тебе на это сказать, Рааверио? Остаётся только уповать на милость Господа нашего! – и Пьетро Азинелли истово перекрестился в сторону базилики Сан-Петронио. Рааверио де Гонфалоньеро кинул взгляд в том же направлении, но осенять себя крёстным знамением не стал.
– Мне привезли бочонок красного из Монтепульчано. Пропустим по стаканчику за успех предприятия?
И два благородных болонца начали спускаться по лестнице, идущей по периметру каменных стен гигантской башни, принадлежавшей роду Азинелли уже полтора века.
Джованна Мальвецци проснулась рано утром и сразу принялась за дело. Нужно было приготовить еду на всё многочисленное семейство. Когда в доме напротив лязгнули ворота, а потом что-то громыхнуло, Джованна сразу догадалась, что это из нового дворца выносят бочки из-под вина. Но на всякий случай женщина выглянула в распахнутое окно.
Да, действительно, два больших дубовых бочонка стояли за оградой дворца. Но одна деталь привлекла внимание Джованны и помешала ей вернуться к хлопотам по кухне. Из-под дерюги, прикрывавшей левую бочку, выглядывала копна длинных огненно-рыжих волос. Присмотревшись, женщина заорала так, как обычно кричала на рынке, если кто-то пытался вырвать у неё из рук корзинку:
– Караул! На помощь! Там, в бочке… Это король Энцо!
Действительно, у кого ещё в Болонье могли быть такие приметные волосы?
Захлопали окна в домах по соседству, на шум выглянул стражник из нового дворца. Мгновение – и возле бочки уже собралась толпа. Люди тыкали пальцами в рыжие локоны. Наконец, подошедшие к бочке сержант и три ратника подняли дерюгу. И весь народ засмеялся, увидев короля Энцо, согнувшегося в неудобной позе.
– Вставайте, Ваше величество! Извольте проследовать в ваши покои! – отчеканил сержант.
Энцо поднялся. В его голубых глазах на мгновение промелькнула смертельная тоска, но затем высокородный узник принял горделивый вид и самостоятельно выбрался из бочки.
После неудачного побега охрану короля Энцо удвоили, а условия содержания ужесточили. Даже златовласую Лючию стали пускать в новый дворец лишь по праздникам. Однажды, войдя в помещение, где содержался узник, женщина заметила, что Энцо водит пером по пергаменту.
– Ваше величество сочиняет стихи?
– Сонет. Хочешь послушать?
– Конечно!
Энцо положил пергамент на стол и подошёл к окну. Затем обернулся к Лючии и начал вдохновенно декламировать по памяти, шагая по своей темнице:
Есть время пасть и ввысь подняться снова,
И время разговора и немоты,
И время слушать тех, чье мудро слово,
И время накопленья и заботы;
Есть время мстить обидчику сурово,
И время смелым быть, коль видишь зло ты,
И время уступить нападкам злого,
И время скрыть, коль ты увидел что-то.
Поэтому, считать я мудрым буду
Того, кто умно действует и чинно,
Со временем всегда в согласье прочном,
Чье обхождение по нраву люду,
И никогда не сыщется причина,
Чтоб действие его сочли порочным.3
Затем Энцо остановился и посмотрел на Лючию:
– Тебе понравилось?
– Да! Вы ещё никогда мне не читали сонеты! – потом она задумалась и тихо спросила:
– А вы считаете меня порочной?
– Глупая! Я тебя люблю! Ты – моя последняя отрада в этой жизни. Ты и мои стихи – вот две вещи, которые остались мне милостью божьей. И когда я предстану перед Спасителем, мне не о чем будет жалеть. Я всегда поступал так, как велели мне честь и долг перед отцом.
Энцо помолчал немного, а потом продолжил:
