Вместе с пропагандой терялось и многое хорошее – кружки и секции, возможность ходить в бассейн, турнир кожаный мяч, например. Как-то сразу все вокруг рушилось и ветшало. Может мы просто росли, становились больше, а все вокруг нас мельчало? Жизнь в Архангельске и раньше была не сахар, а тут наступил вообще полный пиздец – я помню, что в 1989 в Няндоме ввели талоны на хлеб. Не было ничего. Народ кормился с лесов, суша грибы и рыбу, заготавливая на зиму картошку и прочую снедь. Когда мне было пятнадцать лет, деньги были не нужны – их просто невозможно было потратить, только на видеосалоны да на отстойные пирожки, которые изредка продавали в столовках.
Все начали воровать – почему-то тот, кто мог хоть что-то украсть, вдруг становился предметом общей зависти. Люди озлобились. Все плевали на милицию и любое проявление власти. Все подъезды обоссали, стекла выбили, выкручивали лампочки в подъездах и гвозди из скамеек в парке. Блядской дачное движение привело к тому, что лучшие ресурсы страны – доктора, инженеры, врачи как рабы копались в говняных торфяниках, пытаясь вырастить мешок картошки, в то время как совхозные поля зарастали сорняками. Не миновало это и нас, правда, в меньшей степени, чем многих моих друзей.
Впервые я устроился работать, когда мне было четырнадцать. Няндомский пищекомбинат нанял нас на прополку свеклы в подшефном совхозе. После двух недель адского труда я гордо держал в кармане 20 рублей, которые потратил на наручные часы. Я работал (или лучше сказать подрабатывал) каждое лето, трудясь в основном на стройках и прочих не требующих большой квалификации работах. В 1990 я провел все лето под Питером, выращивая огурцы и клубнику в совхозе, где моя тетя работала бухгалтером.
Девальвация, инфляция, потеря вкладов, дефицит, очереди… Спасибо моим родителям, не знаю, каким образом в те годы мама доставала продукты, но у нас всегда было достаточно еды в доме. Отдельное спасибо отцу, что он не сломался в те трудные годы, не запил как многие его сверстники, не опустился, воспитал нас с братом нормальными людьми, с не искорёженной моралью, четко объясняя, границы добра и зла и относительность всего нас окружавшего. Его простые, но верные советы, часто помогали мне и в будущем, когда сиюминутность происходящего порой не позволяла увидеть и понять причины событий, и просто приходилось действовать наугад.
К тому моменту, когда я пошел в выпускной класс, учебы превратилась во что-то довольно абстрактное. Некоторые предметы, такие как история, обществоведение и литература практически перестали существовать. Учителя уже не знали, чему нас учить, а мы, чувствуя это, совсем не хотели учиться. Слово дисциплина ни в каком смысле в нашей школе не употреблялось. Более того, это здание уже сложно было назвать школой – после того как один двоечник выбил все стекла на втором этаже, их из-за отсутствия денег просто забили картонными листами. Окна на первом продержались ненамного дольше. Зимой все сидели в куртках и шубах, а при сильных морозах паста в ручках замерзала.
У нас было шесть параллельных классов, и, пытаясь внести хоть какое-то разнообразие в скучную жизнь, ребята устраивали кулачные бои по типу бойцовского клуба: по пять лучших бойцов из каждого класса дрались стенку на стенку в близлежащем садике. Меня, к счастью или сожалению, в команду не брали, были бойцы гораздо лучше меня, но от межрайонных драк даже мне было не отвертеться. Я помню однажды зимой, посреди урока в класс вошел директор школы и трагическим голосом сообщил, что по данным милиции, сегодня в наш район придут хулиганы из соседнего района и будут бить всех, кто попадется под руку. Поэтому, сказал он, все должны сидеть дома и на улицу не высовываться. Через пять минут на перемене, один из школьных хулиганов обстоятельно втолковывал мужской половине класса, что сбор сил для отпора соседским хулиганам будет проводиться на пустыре за строящейся больницей, а уклонисты будут потом сурово наказаны. Нас собралось человек двести и только появление большого числа милиции предотвратило массовое побоище.
