Герой повести — сын бедного якута Уосук. Человек необыкновенной и трудной судьбы, он становится на путь активной революционной борьбы.
Осень нагрянула, как всегда в Якутии, мгновенно. Дул холодный, жесткий ветер, срывая с деревьев их последнее украшение — сухие, ломкие листья берез, невесомые, легкие, как пушинки, иглы лиственниц. День был скверный — пасмурный, знобкий. Люди, с легким шумом спешившие по тропам, «терявшимся в чащобе, отчаянно кутались в дырявые телячьи шубы. Из худой обуви сыпалась труха от сена, набитого в торбаса[1] для согрева.
Голодные жители Салбанского наслега[2] шли к своему князцу[3] Ионе Хахарову на сходку. Жили они большей частью далеко от Ионы и по пути успевали не на шутку продрогнуть.
Войдя в юрту, каждый долго отогревал покрасневшие, негнущиеся руки, протянув их к горящему камельку.
Жилище Хахарова состояло из двух половин: русской рубленой избы и примыкавшей к ней якутской юрты. Князец жил в избе, юрта предназначалась для батраков. Сейчас она представляла собой нечто вроде приемной. К полудню народу набилось столько, что протолкнуться было трудно. Явились мужчины из самых дальних родов наслега, но сходка не начиналась: ждали Кузьму Тарбаханова, единственного здешнего грамотея, сына известного на весь улус[4] богача. Впрочем, он был не совсем здешним, потому что жил в соседнем наслеге. Среди салбанцев не было ни одного умеющего читать и писать, вот почему еще десять лет назад они направили к Кузьме послов просить о великом одолжении — стать их писарем. Салбанцы хорошо помнят, как Кузьма, кроме положенных двадцати пяти рублей годового жалованья, потребовал ежегодно доставлять ему двух коров на мясо и четыре пуда масла. Такая цена за чтение бумажек, пусть себе и казенных, наслежанам показалась чрезмерной, и они бухнулись в ноги писарю Миките из дальнего наслега, но тот, не желая ссориться с Тарбахановым, даже в переговоры вступать не пожелал. Делать нечего, пришлось опять идти к Кузьме: не оставаться же без писаря.
Исправляющий обязанности писаря в четырех наслегах, Кузьма Тарбаханов постоянно опаздывал на сходки, хотя сам же и назначал их. Так было и в этот раз. Привычные наслежане терпеливо ждали его. Те, кто сидел поближе к двери, время от времени выскакивали во двор и пристально вглядывались в сторону, откуда должен был появиться писарь. Каждому хотелось поскорее домой, где ждало столько предзимних забот: подвезти сено или дрова, проверить верши, поставленные на рыбу…
Короткий день угасал. Темнело. Люди приумолкли, приуныли. Только Уйбан Сутурук, суетливый мужичонка, то и дело хлопал дверью, не уставая выбегать на подворье. И вот юрта огласилась его ликующим воплем:
— Приехал! Приехал суруксут![5]
Потерявшие уже надежду люди встрепенулись, шумно штопорили, лица их просветлели. Из двери, ведущей на новинскую половину, выглянуло лоснящееся от жира лицо князьца:
— Ну, что там?
— Суруксут едет!
— Едет? А что ж вы расселись сложа руки, не встречаете? А? Живей! — топнул ногой Иона.
Трое мужчин стремглав бросились из юрты.
— Ульяна! — крикнул князец через плечо. — Накрывай на стол! Чтоб все было как полагается.
Он нахлобучил на голову малахай из лисьих лапок и вышел во двор. Быстрый и ловкий, Уйбан Сутурук уже держал поводья разгоряченной бегом лошади. Писарь Кузьма возвышался на санях, закутанный в рысью шубу. Ноги его были обернуты лисьим одеялом. Словом, без посторонней помощи встать ему было бы затруднительно, но уже налетели помощники, сдернули шубу, освободили ноги и приподняли писаря под мышки.
— Здорово, здорово, тойон[6] суруксут! Какие новости? — протянул руку князь Иона со льстивой улыбкой.
— Ничего особенного, князь. У тебя-то что хорошего?
— У нас что может быть? Все по-старому! Прошу, тойон суруксут, в дом! — кланялся Иона, прижимая руки к груди. — Чай только что вскипел. Погреетесь!
— От чая не откажусь, — отрывисто бросил писарь и степенно прошествовал на хозяйскую половину к длинному столу, где хлопотала жена Ионы.
Пока писарь угощался, голодные бедняки продолжали свой бесконечный разговор о хозяйственных нуждах. И хотя толковали они о том же самом, что и час назад, трубки их занимали веселее — тягостное ожидание кончилось, с минуты на минуту начнется сходка. А какие тут были трубки! Конечно, кое у кого в зубах торчали и продырявленные лиственничные сучки, столь небрежно обработанные, что с первого взгляда и не поймешь их назначение, но были здесь и мастерские поделки, выполненные с любовью и тщанием — одни из березового корня, другие из оленьего рога, украшенные узорчиком или медными пластинками. Так или иначе, работали все эти трубки исправно, и дым стоял коромыслом.
— Ульяна! Убирай посуду. Да вытри стол получше. Начинаем! — распорядился Хахаров.
— Поменьше шумел бы, что я, не соображаю… — пробурчала хозяйка. Обрывком волосяной сети она стряхнула со стола объедки, сняла тяжелый самовар.
