— Не говори так, — обратился к Чаборзу Хасан-хаджи. — Не ропщи на судьбу, на законы, ниспосланные нам свыше… Все, что происходит, — все от Аллаха! Его воля определить сроки наши. Наша воля жить по его законам! Молод ты еще, молод…
Вошла Наси. Черный платок закрывал лицо. Плечи ее опустились. Она остановилась у порога. Муллы пошептались, и назрановский мулла обратился к ней:
— Подойди сюда…
Наси медленно подошла к столу. Соперница и все три брата теперь забыли о своих помыслах и с затаенным дыханием следили за каждым словом муллы, за каждым движением Наси.
— Положи руку на Коран…
Дрожащая рука Наси легла на желтую страницу…
— Повторяй за мной: я клянусь этим божьим Кораном…
— Я клянусь этим божьим Кораном… — сказала Наси.
— …Что я не знаю, где завещание Гойтемира и что в нем было написано… — произнес мулла.
— …Что я… — Наси запнулась. — …Что я… Вспомнила! Вспомнила!.. — закричала она радостно, отдергивая от Корана руку и показывая на него. — Там! Там оно! Ищите…
Жена Гойтемира, муллы вскочили. Все три брата уставились на Наси как на сумасшедшую.
— Да что вы смотрите! Там оно! Конечно, там! Он, как поправился, взял у меня бумагу и заложил ее туда… Я хорошо помню… И если он сам не убрал ее, она там. Я ж никогда не прикасалась к Корану.
Назрановский мулла взял в руки Коран и стал перелистывать его.
— Не в середине. А за той бумагой, в которую он завернут… Мулла отвернул потрепанную обертку, и из-под нее на пол выскользнул серый лист бумаги. Чаборз подхватил его и передал мулле.
— Оно? — спросил назрановский мулла у Хасана-хаджи.
Тот посмотрел. Молча прочитал первую строку и, возвращая завещание, утвердительно кивнул головой.
— Читай! — сказал цоринец.
Все семейство Гойтемира сгрудилось вокруг назрановского муллы, державшего в руках бумагу, в которой сейчас для них был сосредоточен весь мир.
Гойтемир писал, чтоб сыновья после него жили в мире и согласии. Чтоб никогда не забрасывали родовой замок и умножали славу предков. Чтоб были верными вере. Гойтемир писал, что тайного богатства у него нет. А то, которое есть, он завещает родным: дома — тем, кто в них живет, лавку и товары — двум старшим сыновьям. Хозяйство в горах — половину Чаборзу, а половину продать. И пусть Наси отвезет вырученные деньги в Мекку и раздаст бедным, чтобы они помолились у могилы пророка за его душу. «Записал мою волю Хасан-мулла из Эги аула. Свидетелями перед людьми и перед Богом были Чонкар-хаджи и Юсуп из Гойтемир-Юрта».
В комнате воцарилась тишина.
— Ну что ж, — сказала Наси, первой выходя из оцепенения. — Хоть я и не получаю ничего, я довольна своей долей. Мне хоть не надо теперь присягать перед вами! Бог-Аллах и он из своей могилы защитили меня от гнусных подозрений. Во имя этого я исполню его волю. А в куске хлеба сын мне не откажет!..
Муллы для порядка решили опросить свидетелей. Но Чонкар-хаджи умер еще в прошлом году. А Юсуп болел. Явившись к нему, муллы застали его в тяжелом состоянии. Он лежал в темной сакле, на грязной дерюге. Дар речи давно оставил его. И на вопрос Хасана-хаджи, помнит ли он о завещании Гойтемира и подтверждает ли его, Юсуп замычал, замотал головой так, что это можно было принять за подтверждение слов Хасана-Хаджи. Пожелав ему излечения, муллы постарались скорее выйти на воздух из смрада, который здесь стоял от грязного человеческого тела и козьего стада, дремавшего в углу.
Наутро муллы и старшие братья с матерью покинули двор Гойтемира.
До вечера Чаборз и Наси с помощью Хасана-хаджи подсчитывали ценности всего хозяйства, которое было в горах. На этот раз не была забыта и отара с Цей-Лома. А для честности перед Богом были учтены и неубранные хлеба с полей и сенокосы и все поделено пополам между сыном и отцом, во имя которого следовало превратить в деньги и раздать его долю.
Чаборз предложил матери поехать в Мекку вместо нее. Но она решительно отказалась. Это была последняя воля мужа, и, если она ее не исполнит, ей этого не простят. Да и дом бросать и Зору с первых дней нельзя. А главное, в таком пути всякое может случиться… И она не даст сыну рисковать молодой жизнью.
После этих доводов Чаборз не стал настаивать и, пообещав вернуться на уборку через пару дней с женой, уехал.
Было видно, что ему самому не очень хотелось надолго разлучаться с Зору, и предложение его было скорее знаком приличия.
В этот вечер Хасан долго сидел при открытых окнах и, превосходя самого себя, так пел стихи из Корана, что многие соседки Наси, хоть и не понимали, о чем он поет, потому что это был арабский язык, взволнованные красотой и задушевностью его грудного голоса, плакали от умиления.
Было за полночь, когда в окнах гойтемировской башни погас свет. В кунацкой открылся в полу люк, и Наси, юркнув под одеяло Хасана, затряслась от смеха.
— Как я не умерла со вчерашнего дня? Глядя на них, у меня кишки заболели! Ну и придумал же ты! — Она обвила вокруг шеи возлюбленного руки и горячо прижала его к себе.
— Не зря же я думал сорок дней, как помочь делу! — ответил Хасан, ласково погладив ее.
— Слушай, а ведь все это грех! — воскликнула Наси, поднимаясь на локти.
