— Когда я узнал, что здесь у вас голод, — говорил Виты, — решил приехать за матерью и забрать ее в город. Мы вдвоем прожили бы на мой заработок. Да и она могла бы еще наняться носить людям воду или подметать. Я направился к нашему ущелью, но там была стража, и мне сказали: если я войду в горы, то обратно не выпустят. А чем бы я тогда помог ей? Вдвоем мы только скорее съели бы все ее запасы! И я решил по-другому. Я вернулся, продал все, что у меня было, и на все деньги купил десять мерок кукурузы. Это пригоршней сотни четыре! Мы могли бы прожить до весны. Договорился я с казаком, из тех, что из аула Бартабос, чтоб подвез меня с мешком до хутора. А там думал встретить на Ассе кого-нибудь из наших. Ехали. Разговаривали. Курили. Я был рад, что попался мне мирный человек. Как свернули в лес, на Ангушт, я вздремнул… Очнулся — голова раскалывается, гудит… Лежу на земле. Ночь. Тишина… Попробовал встать — ноги, как не мои… Одно успел подумать: «Двоих ты нас убил — меня и мать». И снова «заснул»… Пришел я в себя уже на другой день. Подобрали меня лесорубы с хутора Длинная Долина. И пролежал я у них до самой весны. Говорить не мог. Они даже не знали, чей я и откуда. Учился ходить… Теперь ничего! А был совсем плох. Молотком работать и сейчас не могу. Руки дрожат. Свои же, мастеровые, нашли мне другое место, на свечном заводе. Там и живу пока. Нас у хозяина четверо. Двое из России, из мужиков. Один осетин и я. Люди они неплохие. Не обижают друг друга. — Виты снял шапку и нагнул голову. — Вот как он меня… — Над ухом, в проломленном черепе была глубокая рана. — Немного неудачно, а то б встретились мы с тобой только на том свете!.. — Виты надел шапку и печально улыбнулся своей широкой улыбкой.
Калою невыразимо тяжело было слушать его историю. Ведь их вскормила грудью одна женщина, и они были молочными братьями.
— Фоди умерла, — сказал он, — но хоть тебе от этого не легче, все же ты должен знать: погибла она не от голода. У нее было все, что было у нас с Орци. Одному человеку много ли надо! Она умерла от переходящей болезни, потому что ухаживала за всеми соседями, когда они уходили умирать в солнечные могильники. Она носила им туда воду и все, что могла достать… Да зачтется ей на том свете! Послушай, — обратился он к Виты, меняя тему разговора, — бросай ты этот город, где всем ты чужой и тебе все чужие! И что ты в нем нашел? Оставайся здесь. Поможем. Сообща будем жить. Женишься…
Виты усмехнулся.
— Нет, Калой, из меня пахарь не выйдет! Отвык я. Люблю инструментом работать. А жениться — нищих плодить? Да и город — это такой аул, что человек к нему накрепко прирастает! Тесно мне здесь. Скучно. Там разных людей увидишь. Есть среди нас рабочие, которые читают, так те рассказывают много интересного. Вечером в саду музыка. Бедных, правда, туда не пускают, там богатые да офицеры с женами своими прогуливаются. Но музыка и до нас доходит… И хоть не легкая у нас жизнь, но тут и вовсе погибель. Раз в год заезжего человека увидите, а то все одни и те же лица, одни разговоры.
— Ну как знаешь, — сказал Калой. — А я здесь как рыба в воде! Скучать работа не дает. На горы гляну — глаз отдыхает. И отец завещал: живи и добивайся счастья на своей земле! А уж он, наверно, хлебнул от чужих мест! Даже умирая, завещал, чтобы я не уходил отсюда! Я — Эги. И род свой буду держать здесь. Чтоб гнездо моих предков не поросло бурьяном!
— Может, ты прав, — согласился Виты. — Но кто к чему привык!..
Дали подала шу с горячим мясом и поставила перед друзьями-братьями.
Прошла свадьба Калоя и примирение его с родственниками Дали. Печальный Виты, побывав на могиле матери, снова уехал в город. И жизнь в Эги-ауле успокоилась и потекла, как ручей, вернувшийся после дождя в старые берега.
— Я и не знал, что можно жить без лампы, без теплого очага, без солнца днем, без луны ночью! — сказал однажды Калой, лежа на своей медвежьей шкуре и любуясь Дали, которая ходила по комнате.
В недоумении она остановилась, посмотрела на него.
— А как это можно?
— Очень просто, — ответил Калой, — все это — ты!
Он улыбнулся.
Дали подошла к нему, стиснула рукой его губы и, с опаской оглянувшись, сказала:
— Молчи! Молчи, а то услышат… Они… и все напортят!..
— Ха-ха! — рассмеялся Калой — Я тоже не дурак! Посмотри… — И он показал ей на свой кинжал, который был неправильно вложен в ножны — рукояткой в обратную сторону.
— Теперь «они» ничего не могут!
Любовь Калоя и Дали росла. Их душевная теплота согревала и Орци. Дали, оказывала мальчику уважение, как взрослому. В ответ Орци готов был сделать для нее все, что она пожелает.
В башне Калоя поселилось тепло.
И снова все вместе принялись они за восстановление своей земли. Втроем куда лучше было работать!
Они подсчитали, и выходило: если трудиться всю зиму до пахоты, клин земли Турса снова оживет. И они работали от зари до зари. Только Дали в полдень уходила готовить, а потом опять возвращалась к своим мужчинам. Жизнь на воздухе, на ветру спалила их кожу, сделала черными. Но Дали казалась братьям еще красивее.
