Фрэнк О'Коннор
Из церковной хроники
Перевод Т. Садовской.
Отец Кассиди отдернул шторку и по ту сторону решетчатого оконца исповедальни увидел девушку, внешность которой показалась ему необычной. В исповедальне было темно, но он различил, что девушка молода, пропорционально сложена и что у нее живое, милое лицо. Лицо это - бледное, продолговатое, чуть веснушчатое - поразило его, особенно высоко поставленные скулы, которые сообщали глазам неожиданную восточную раскосость.
Девушка была не городская - городских отец Кассиди знал в лицо, а многих и гораздо лучше, недаром у него была репутация не слишком строгого исповедника. Другие священники утверждали, что он не сегодня-завтра вообще бросит исповедовать из тех соображений, что греха, мол, никакого нет, а даже если и есть - не велика важность! Это было как раз в духе отца Кассидп, который отличался редкой непоследовательностью. Дело в том, что к каждому отдельно взятому грешнику он относился вполне беззлобно, но его переполняла темная и неясная ненависть вообще. Он ненавидел Англию, ненавидел ирландское правительство, и главное - он ненавидел буржуа, хотя, насколько можно было судить, никто из них не сделал ему ничего дурного. Это был грузный человек, увалень и тугодум, у него было угрюмое багрово-красное лицо, мясистые губы, колючие голубые глазки, короткая шея и подбородок, как у Полишинеля.
- Итак, дочь моя, - проворчал он тягуче и скорбно, - будто камни во рту ворочал, - итак, дочь моя, когда же ты в последний раз исповедовалась?
- Неделю назад, святой отец, - ответила девушка отчетливым и чистым голоском. Он немного удивился: на вертихвостку она не похожа, но все же явно не из тех девушек, что ходят к исповеди каждую неделю. Впрочем, женщин не поймешь: все они с фокусами - что праведницы, что грешницы.
- В чем же ты согрешила с тех пор? - подбодрил он ее.
- Я говорила неправду, святой отец.
- Что-нибудь еще?
р - Я говорила дурные слова, святой отец.
- Удивляюсь тебе, - сказал он с нарочитой серьезностью, - образованная девушка, к твоим услугам все богатства родного языка. Что же это были за слова?
- Я поминала имя господа всуе, святой отец.
- Мда, - сказал он, нахмурясь, - это не делает тебе чести. В том, что люди чертыхаются или ругаются, еще нет большой беды, но вот богохульство это совсем другое дело, хотя, по правде говоря, - прибавил он, потому что природная честность не позволила ему солгать, - в божбе как раз нет ничего такого уж страшного, редко когда это преднамеренное богохульство. Только сердце от таких вещей все-таки черствеет. Не давай себе волю в мелочах, и ты достигнешь истинного совершенства. Что еще?
- Еще я была пьяная, святой отец.
- Гм, - пробормотал он; так ему и показалось с самого начала - натура дерзкая, но, в сущности, неиспорченная. Ему нравилось, как она отвечает: смело и не Таясь, не виляет и скромность на себя не напускает, не то что большинство кающихся женщин. - Что значит пьяная? Немножко навеселе или по-настоящему?
- Вообще-то, я тогда на ногах не стояла, - чистосердечно ответила она и пожала плечами.
- Это, к твоему сведению, не пьяная называется, а пьяная в стельку. И часто ты пьешь?
- Я работаю учительницей в монастырской школе, поэтому часто не получается, - поведала она горестно.
- Стало быть, в монастырской школе, - повторил отец Кассиди, все больше заинтересовываясь. Монастырские школы и монахини были его очередной навязчивой идеей. Он утверждал, что они вконец задуривают головы ирландским женщинам. - Сейчас у тебя каникулы?
- Да, я еду домой.
- Ты что, не из этих мест?
- Нет, я в деревне живу.
- Так, значит, это монастырь виноват в том, что ты пьешь? - спросил он с несокрушимой серьезностью.
- Ну, - лукаво ответила она, - сами знаете - монахини...
- Да, - согласился он, и хотя голос его звучал скорбно, он улыбался, глядя на нее сквозь переплет, решетки, - твои родители знают, что ты пьешь? - спросил он озабоченно.
- Да, то есть мама умерла, а отец ничего не говорит.
Даже разрешает нам выпить иногда вместе с ним.
- И что же, он это из принципа делает или потому, что вас боится? сухо поинтересовался священник.
- Ну, я думаю, всего понемножку, - весело сообщила она, откликаясь на его весьма необычную, сдержанную манеру острить.
Для женщины это была редкость, и он сразу же почувствовал к ней расположение.
- Твоя мать давно умерла? - спросил он с участием.
- Семь лет назад, - ответила девушка, и он сообразил, что семь лет назад она была совсем еще ребенком и, значит, выросла без материнского совета и ласки.
Свою мать он боготворил и всегда жалел сирот.
- Я хочу, чтобы ты поняла, - сказал он с отеческой заботливостью и сложил руки на толстом животе, - не будет ничего худого, если ты иногда выпьешь винца.
