- Пошто говоришь-та-а?.. - спросил он. - Мне сымать? Да я тебе не сопливый мичман. Пущай их белая кость сымает. А я сын трудового народа, и мне эти погоны... Или забыл, каково доставались матросу погоны офицера? И теперича ты, лярва худая, желаешь, чтобы я тебе их скинул? На! - выкрикнул, наступая. - Попробуй сыми...
- Попробуем, - сказал Павлухин, цепляясь за погон.
И вдруг, низко склонясь, Харченко бомбой пробил брешь в загороди матросов, выскочил в коридор кают-компании... Схватил с пирамиды винтовку, клацнул затвором:
- Ты мне, Павлухин, не смей... Я тебе не контра, а офицер красной революции. И свои погоны не отдам... Поди-ка вот, сам заслужи их сначала... Не подходи! Убью любого! Черный глазок загулял по грудям четырех, нащупывая сердце каждого. Накал этого мгновения был страшен.
- Снимешь? - спросил Павлухин.
Но едва сделал шаг, как пуля, звякнув о броню, рикошетом запрыгала по линолеуму. Харченко ловко передернул затвор. Выскочила из-под него, сверкнув, желтенькая дымная гильза. Стремительно перебросил в канал свежий патрон.
- Сымай их с дворянских плеч... А мои не трожь!
И только сейчас заметил, что из кулака Павлухина глядит на него, весь в пристальном внимании, вороненый зрачок нагана. Угар прошел, и Харченко медленно опустил винтовку. Брякнулась она к ногам машинного прапорщика. И протянул он к матросам свои трудовые клешни:
- Вот этими-то руками... потом и кровью своей. Ладно, - сказал. - Я уйду. Оставлю вам свои погоны...
Он и правда ушел с крейсера. А в каюте его остались две плоские тряпочки, на которых слюнявым химическим карандашом были разрисованы корявые звездочки. Харченко скрылся при погонах настоящих, еще царских, купленных на барахолке, и только теперь на "Аскольде" поняли, что у главнамура появился еще один лакей - очень хороший, очень усердный.
- Ребята! - объявил Павлухин в кубрике. - Волею ревкома крейсера отныне разрешается: каждый, кто встретит Харченку на улице, может лупить его как собаку...
И вспомнился ему тяжелый браслет на руке Харченки, перелитый из серебряных ложек, ворованных в ораниенбаумском трактире. И сберкасса крейсера, запертая висячим пудовым замком, - ни у кого из команды не было скоплено столько франков, сколько У машинного унтера Харченки. И хуторок на Полтавщине. И чарку, бывало, не выпьет - все копит, копит, копит, зараза такая.
"Моя вина! - думал Павлухин. - Просчитался я!"
...Однажды сошел Павлухин на берег Шел и шел себе, задумавшись, опустив голову Вдруг кто-то окликнул его:
- Эй, "Аскольд"! Сбавь обороты..
Повернулся: стоял перед ним матрос, еще молодой, с лицом приятным и открытым. Незнакомый. А на голове - шапка (по ленточке, откуда он, не узнаешь).
- Чего тебе? - спросил Павлухин с опаской.
Незнакомый матрос придвинулся ближе, трепеща клешами по сугробам, и совсем рядом увидел Павлухин серые пристальные глаза со зрачками, слегка рыжеватыми.
- Это вы там шумите? - спросил. - Хороша коробка первого ранга, яти вас всех. Шуму много, а шерсти мало.
- Это кто так сказал?
- Черт сказал, когда стриг свою кошку... Вот и я говорю теперь: разве вы корабль революции? Вы - котята в бушлатах. Ветлинский - хад? - спросил матрос в шапке.
- Ну гад, - согласился Павлухин.
- Это ваших-то он четырех шлепнул в Тулоне себе на здоровье?
- Ну шлепнул.
- А вы... терпите? Угробить его надо!
Матрос постоял, о чем-то раздумывая, покачался, будто его ветром кренило, и вдруг плюнул под ноги аскольдовца.
- Дерьмо! - сказал. - Кто поверит вашим резолюциям, если вы даже Ветлинского убрать с дороги не способны... Наган есть? Вот и хлопни...
Павлухин пошагал далее. Тогда он не задумался, почему незнакомый матрос подбивает его на анархический выстрел в спину главнамура.
И это забылось. Как и многое забывается.
* * *
Над главнамуром собирались таинственные тучи... Тихие, грозные. Молнии из этих туч могли разить неожиданно. Но Ветлинский еще не догадывался об этом. По-прежнему отстаивая свою теорию сопротивления перед натиском союзников, контр-адмирал был сейчас обескуражен последними событиями: за бревенчатыми стенами штаба пасмурно чуялось брожение гарнизона и флотилии.
Контр-адмирал еще раз перечитал конец резолюции. "И на этой платформе, - говорилось в решении матросов, - мы будем стоять вплоть до полного подавления неподчиняющихся". Конечно, сейчас очень помог бы лейтенант Басалаго с его быстрым, изворотливым умом. Но приходилось полагаться на себя и на... совдеп!
Главнамур терпеливо выслушал слезливые обиды Харченки.
- Да-да! - говорил контр-адмирал, сведя пальцы в кулаки и похрустывая костяшками. - Слава богу, что вы осознали это падение, всю его глубину... Если погоны имеют такое значение для вас, недавно их надевшего, то, согласитесь, господин прапорщик, каково же расставаться с ними нам, кастовому служивому офицерству?
В завершение беседы Харченко, как водится, поплакался:
- Куды же мне теперича? Ни угла, ни двора - словно после пожара. И это после стольких лет службы...
