Мимо громадного плаката: "Русский! Вступай в Иностранный легион, ты увидишь мир, деньги и женщин!" - пронырнули окопчиком в полосу охранения. Под ногами офицеров хрустели обглоданные скелеты копченых сельдей, пучились банки из-под сардинок... Расстрелянные гильзы, тряпье, рвань, бинты, экскременты.
В офицерском лазарете уже собрались: командир британского батальона О'Кейли, итальянец майор Мочениго, сербский четник Павло Попович и русский полковник Свищов. Время от времени каждый из них снимал штаны, и ему всаживали добрую порцию прививок от тифа.
Свищов, морщась от боли, подошел к Небольсину:
- Угораздило же их догадаться прямо в сочельник! А? Впрочем, рад вас видеть. Мы только вчера вернулись на позицию.
- А я не рад, - четко выговорил Небольсин. - И убийцам руки не подаю.
Полковник откачнулся назад.
- Ах вот оно что-о... - протянул он. - Вам, видите ли, не нравится один факт в моей биографии? Что ж, мы - верно! - расстреляли большевиков в Ля-Куртине. Работа грязная! Согласен. Всегда противно стрелять в своих. Но для такой грязной работы нужны убежденные, чистые души...
- Полковник! Мне не нравится и тон, которым вы позволяете себе со мной разговаривать, - произнес Небольсин.
Свищов подступил ближе, горячо и влажно дышал снизу:
- Мы здесь не одни. Не забывайтесь! Нас могут слышать офицеры союзных армий. Или для вас честь русского имени - ничто?
- Однако понимают нас только двое, полковник. Вот одессит Афонасопуло да, наверное, четник Попович, окончивший нашу академию генштаба. Но, пожив изрядно в России, едва ли они чему-нибудь удивятся!
Потом, сидя на завалинке лазарета, Афонасопуло спросил:
- За что ты сейчас отделал Свищова?
- Это очень стыдная история, Феодосис... Одна наша бригада снялась с позиций, когда узнала о революции в России. Их заперли на форту Ля-Куртин и... Впрочем, нет, не всех! Оставшихся отправили на африканские рудники. В пекло! Но французы сохранили свежесть своих манишек, поручив всю грязную работу нашим доблестным гужеедам, трясогузкам да рукосуям. Ну вот такой Свищов и показал, каков он патриот... Да-да. А ведь среди расстрелянных в Ля-Куртине были и герои Вердена, которых во Франции знали по именам. Как видишь, с нами не считаются..
Небольсин закрыл глаза, чтобы не видеть, как мимо него из лазарета пройдет Свищов. И в памяти вдруг чеканно возник тот первый день, когда они высадились в Марселе, - весь Каннебьер был покрыт цветами, пучки цветов торчали из винтовок, сапоги солдат маршировали по цветам. Дорога почета и славы. "Эти спасут нас!" - кричали французы. Как хорошо было тогда чувствовать себя русским. И как больно сейчас вспоминать об этом...
- О чем ты, друг? - спросил Небольсин, очнувшись.
- Я говорю тебе, - повторил Афонасопуло, - не боишься ли ты, что и твои солдаты завтра откажутся воевать?
И, спросив, грек развинтил флягу с черным как деготь кипрским вином. Небольсин хлебнул античной патоки, вытер рот.
- Они откажутся хоть сегодня, - ответил. - И держат позицию не потому, что я уговорил их остаться. А вон, отсюда хорошо видно, расставлены капониры для алжирцев, которые убьют одинаково любезно и собаку, и русского, который осмелится отойти от своего окопа... - Помолчал и признался: - Они однажды стреляли даже в меня. Потому-то и ношу Почетного легиона на своей шкуре, чтобы видели - кого убивают. Французы совершенно забыли, что мы не аннамиты из их колоний, а союзники...
Из лазарета, держась за уседнее место, волчком выкрутился после укола майор Мочениго:
- Синьор Небольсин, вами интересовался генерал Сэррейль. Прощайте, меня ждет мой храбрый батальон!
- Арриведерчи, капитан, - ответил Небольсин, ломая в пальцах сухую ветку. - Вот он дурак, и такому легко, - добавил потом, когда Мочениго скрылся. - Ничего бы я так не хотел сейчас, Феодосис, как вернуться в Россию... Что там? Ведь живем тут, словно в бочке. Что стукнут - то и слышим. Говорят, в Париже уже появились эмигранты! Бегут! А мой брат застрял в такой дыре, какую трудно себе представить. И способен на разные глупости. Потому что тоже дурак! И боюсь, как бы не бросил Россию. Не упорхнул бы тоже. Тогда оборвется все. Конец!
Где-то далеко-далеко крестьяне перегоняли отары овец, и белым облаком они скользили вдоль лесного склона, словно по небесам. Надсадно и привычно выстукивали тревогу пулеметы. Косо пролетел австрийский "альбатрос" разведчик.
- Ну ладно! - сказал Небольсин, следя за разрывами в небе. - Воевать все равно надо... А вот вчера у меня, представь, было первое братание. Мои ходили к болгарам. И вернулись пьяные. Что делать? Махнул рукой. Благо все-таки не к немцам же ходили, а к болгарам... Вроде свои - славяне. Да и ночь-то была какая - под самый сочельник... Я пошел.
- А если бы - к немцам? - в спину ему спросил Афонасопуло.
Небольсин резко остановился, бородку "буланже" завернул в сторону порыв горного ветра; глаза сузились.
- К немцам? Ты не пугай, Феодосис... Обратно в свой батальон я бы их не пустил. Одной лентой положил бы всех!
Афонасопуло крепко завинтил флягу с вином:
- Зачем же ты, Виктор, тогда наскакивал на Свищова?
