- Совдеп постановил: крейсеру "Аскольду" сдать боезапас на базу полностью, под расписку Чоколова, начальника базы...
"Вжик-вжик" крест-накрест - и резолюции не стало.
Зилотти швырнул обрывки под стол.
- Еще что? - спросил. - Нет, нет, не нагибайтесь. На это есть на кораблях вестовые - они все подберут... Вы не лакей?
Юрьев выпрямился, задыхаясь от гнева.
- Вы... вы... За мною стоит Советская власть! - выпалил он. - А что, интересно знать, стоит за вами?
- За мною... За мною команда крейсера первого ранга "Аскольд", которым я имею честь командовать. И за мною, как это ни странно звучит, большевистская резолюция ревкома этого крейсера: боезапас НЕ СДАВАТЬ!
Юрьев уже отвык от унизительных положений, его даже зашатало.
- А как вы, сударь, думали? - закричал на него Зилотти. - Ваш дурацкий совдеп чего желает? Чтобы я командовал пустой коробкой? Ваша резолюция это предательство интересов России!
Юрьев повернулся к дверям.
- Стойте! - задержал его Зилотти. - Вы куда?
- На берег.
- Посторонним лицам, - отчеканил кавторанг, - не дано право самостоятельно разгуливать по кораблю. Это не бульвар! Я вызову рассыльного, и он проводит вас до трапа.
В сопровождении вахты, словно под конвоем, Юрьева довели до трала. Внизу прыгал, стуча обледенелым бортом о привальный брус крейсера, главнамурский истребитель. Юрьев еще раз с сомнением оглядел чистую палубу "Аскольда".
- Мы эту самостийную лавочку прихлопнем! - сказал на прощание. - Гуд бай, братишечки... - И укатил.
Глава четвертая
Брестские переговоры о мире, которые возглавлял с советской стороны наркоминдел Троцкий, имели несколько ступеней, и с каждой ступенькой все наглее становились немецкие генералы. Казалось, еше немного, и терпение русских лопнет: молодая страна снова развернет штыки на кайзера.
Этого ждали и бывшие союзники России. Решительно вмешаться в русские дела они пока не могли: Западный фронт против Германии еще потрескивал, весь в рискованных изломах, - Антанте очень не хватало сейчас именно русского выносливого бойца на фронте Восточном.
Но позиция Ленина была тверда: мир!
Впрочем, мир еще не был подписан. Требования Германии становились невыносимы и...
- И не надо ругать большевиков, - сказал Уилки. - Выругать их мы всегда успеем. Наоборот, надо изыскивать всевозможные случаи для контакта с ними. Кто знает? Нервы большевиков могут не выдержать, они лопнут, и тогда у Ленина останется лишь один путь: в союзе с нами продолжать войну до полной победы...
Адмирал Кэмпен ответил Уилки:
- Я могу только уважать господина Ленина. Видит бог, Ленин христианин лучше всех нас! Но его заповедь нам ни к черту сейчас не годится! Мистер Троцкий, конечно же, склонен к авантюрным разрешениям. Однако его выражения о мире легче всего укладываются в нашу обойму. Мы должны быть последовательны... Не правда ли? Какова первая стадия работы?
- Первая стадия, сэр, это Главнамур во главе с Ветлинским.
- Главнамур изжил сам себя... Вторая?
- Мурманский совдеп с Юрьевым во главе.
- Тоже близится к завершению... Третья?
- Вывеска будет приличной: "Народная коллегия".
- Басалаго вполне осознал свою ответственность?
- Да, он готов.
- Тогда в чем же дело?
- Завтра будет метель, - ответил Уилки. - Я говорю: будет, хотя и не ручаюсь, ибо этот прогноз исходит не от меня, а только от службы синоптиков.
Разговор происходил в адмиральском салоне на линкоре "Юпитер". Привычные сквозняки гуляли по растворенным отсекам.
Итак, завтра будет метель. Кажется, она уже начиналась, она уже нападала с океана на неуютный и грязный город, кое-как раскиданный в изложине печальных полярных сопок.
* * *
Метель, метель, метель....
Юрьев долго стучал ногами по полу, вдевая ботинки в узкие галоши. Рассовал по карминам пальто оружие и толкнул двери на улицу. Напором ветра его сразу приплюснуло к стене барака.
- Ух, - сказал Юрьев и сильно оттолкнулся.
Метель стеганула его в спину. И - понесла. Понесла вдоль улицы, подгоняя в сторону Главнамура. Нащупал, задвижку, залепленную снегом, рванул на себя двери. Долго потом отряхивал воротник и шапку, матрос с вахты обивал ему ноги голиком.
- Ну и ветер! Кирилл Фастович на месте?..
Ветлинский сидел на деревянном диване, топорно сколоченном возле его служебного стола. А возле печурки, растапливая ее, возился на корточках Басалаго.
- Что нового? - спросил начштамур.
- Трудные времена, - ответил Юрьев. - Матросы и рабочие подогреты декретами центральной власти. А советы в Кеми и Архангельске уже стали писать на меня доносы...
- Кому?
- Конечно, в Совнарком, обвиняя меня в том, что я недостаточно твердо стою на советской платформе. Надо ждать чрезвычайного комиссара, которого Центр грозился прислать к нам.
- Я вам привез, - сказал Басалаго. - Только не комиссара, а генерала! Его зовут Звегинцев, Николай Иванович.
- И кем же будет у нас этот генерал? - спросил Юрьев.
