В одной деревне поповскую землю забрал себе богатый мужик, и пришлось трясти наганом, забирая ее обратно. А в другой деревне - сразу пять дезертиров из Красной Армии (узнали, что им земля полагается, и рванули по домам, только пятки засверкали); Пришлось Павлухину забрать у них и землю и винтовки. И теперь вся мужицкая жадность, вся ее тщета и злоба, до времени затаенные под спудом кулака станового пристава, вдруг прорвались наружу. Павлухин понял, что Самокин был прав: раздел поповских земель взбаламутил губернию, посеял раздоры, и это как раз в такое время, когда вот-вот жди удара...
А еще в одной деревне - девушка, с глазами синими. Дочь священника. И сам священник - старенький попик захудалого прихода.
- Ну, рвите! - сказал он Павлухину, чуть не плача.
А на полках - книги юной поповны: Чернышевский, Пушкин, Есенин, Герцен и Плеханов... "Как рвать?" Павлухин вырос в деревне, ему с детства памятны леса и поля вымершего рода дворян Оболмасовых. Там - да, было что делить! А здесь...
Дочь священника сбегала на огород, нарвала луку с грядки, сбрызнутой веселым дождиком.
Павлухин взял ложку и склонился над ботвиньей.
- Я неверующий... - буркнул, потупясь.
- Я тоже, - сказала девушка, и глаза ее полыхнули такой яркой синью, так глубоко запали в душу.
- А я верующий, - произнес попик. - Бог все видит. Рвите!
- Ну и бог с вами, - ответил Павлухин. - В деревне без огорода разве проживешь? Я понимаю...
С киота он перевел взгляд на книжную полку.
- А вы любите классиков? - спросила девушка.
- Уважаю, - ответил Павлухин. - Даже очень уважаю.
- Странно, - заметила поповна. - А вот до вас был один большевик тут. Так он говорил, что все классики дворяне и коммунисту читать их не к лицу.
- Так он дурак был! - сказал Павлухин и закусил краюху.
- Не уверена... - задумалась поповна.
Попик подкрутил фитиль лампы, чтобы виднее было, и спросил матроса в упор:
- Ты мне, полосатый, зубы тут классиками не заговаривай. Отвечай как на духу: когда рвать станешь - утром или поужинав?
- Да не буду я вас рвать. Чего мне рвать-то?
И попик дунул под стекло лампы:
- Тогда неча керосин прожигать. И так отвечеряешь... Ложка не ружье, не промахнешься, чай, стреляя!
А вот стрелять Павлухину в этой поездке пришлось. Причем стрелял в Шенкурске, в эсера Ракитина, которого знал по собраниям в Архангельске, и даже пива однажды вместе по две кружки выдули...
Сейчас встретились на улице.
- Чего шумите?.. Вы, шенкурята! - спросил Павлухин.
- Ах это ты, большевистская шкура! - ответили ему.
И за словами - трах, трах. Мимо... Павлухин достал наган, рванул по ногам... По ногам! По башке боялся - все еще думал: может, ошибка? может, пьян? может, не надо?..
Пришлось удирать из уезда. Приехал в Архангельск, а там штабы уже собирались в дорогу. Главное командование в городе поручалось полковнику Потапову. А поручик Дрейер при встрече шепнул Павлухину по секрету:
- Не проболтайся. Мы уже ледоколы готовим к затоплению на фарватере. На случай, если они пойдут...
- Неужто?
- Молчи. Своими же руками на дно пустим. Здесь кругом предатели. Но не пойман - не вор. Вчера вывалили мины на фарватере, а разве можно ручаться за адмирала Виккорста, что он не передаст плана постановок англичанам?..
Павлухин забежал в исполкомовскую столовую, глотал, обжигаясь, раскаленные постные щи; и такие же щи ел за другим столом народный комиссар Кедров; подальше сидел ротмистр Берс ("левый") и тоже хлебал щи. А в душе Павлухина, словно незабудки, долго цвели синие глаза юной поповны...
Берс передвинул к нему свою тарелку.
- Откуда ты? - спросил.
Павлухин рассказал о поездке, пожалел поповну.
- Такая тоска там, - сказал, - хоть вой... Жалко мне ее!
- А знаешь, что говорят коммунисты? - спросил его Берс, показывая в улыбке отличные зубы. - Тебе, как большевику, любая панельная шлюха должна быть ближе и роднее, нежели дочь служителя религиозного культа... Осознал?
- Осознал. - И Павлухин дал Берсу по морде.
Берс оказался человеком выдержанным. Он только огляделся по сторонам не заметил ли кто его позора? Нет. Кажется, не заметили. И ответного леща давать матросу не стал. Он сказал Павлухину так:
- Стоит мне чирикнуть моим ингушам, и тебя изрубят на куски. А мясо твое, Павлухин, завтра же продадим в лавке, а выручку прогуляем в ресторане "У Лаваля"... Ты это учитывай!
Было ясно, что "выручка" - самое насущное дело в карьере ротмистра Берса, гордого своим родством с одним очень знаменитым на Руси писателем. Впоследствии эта "выручка" обрела трагический смысл в судьбе самого ротмистра Берса и в судьбе Архангельска, совсем недавно ставшего советским городом...
Так складывались дела. Неважно они складывались.
* * *
Ледокольный буксир с отрядом латышей и архангельских коммунистов шпарил по волнам, отчаянно дымя. Миша Боев, сидя на мостике, играл на гармони вальсы, и музыка - вся в дыму - так и отлетала за корму вместе с угаром дыма. Командовал буксиром старый заслуженный помор-шкипер по имени Элпидифор Экклезиастович, - не сразу выговоришь.
