Отбросив карандаш, кондуктор захлопнул коды и крутанул себя назад на кресле-вертушке. Глядя в иллюминатор, где розовела вершина Монфарон, Самокин сказал:
- Доигрались, кошкины дети...
* * *
- Войдите, - разрешил Иванов-6.
- Ваше высокоблагородие, - доложил Самокин, - мною в двадцать сорок семь закончена расшифровка.
- Откуда, кондуктор?
- Из посольства в Париже, подписана Извольским.
- О чем там?
Самокин поднес бланк расшифровки к лицу, словно желая еще раз ознакомиться с нею.
- Следует предупреждение от имени посла в Париже, что на крейсере ведется антивоенная пропаганда.
- Вы не ошиблись, кондуктор, во время расшифровки?
- Никак нет, ваше высокоблагородие.
- И что далее?
- Далее сказано: изолировать от команды матросов, зараженных пораженческой пропагандой, которая питается соками немецкой тайной агентуры во Франции...
- У меня? На крейсере? - спросил Иванов-6, прикладывая к груди руки. И чтобы... немецкая агентура? Извольский не знает, что у меня половина команды - Георгиевские кавалеры! - Каперанг справился с волнением и закончил: - Хорошо, кондуктор, благодарю вас. Положите текст на стол и можете идти...
- Есть идти! - Самокин затворил двери салона за собой столь осторожно, словно там оставался покойник...
А за переборкой снова пищал аппарат; в секретное окошечко передачи опять просунулась рука, и блеснул перстенек на пальце, дешевенький, но лица радиста не было видно. Только слышался его голос:
- Эй, Самокин, ты никуда не уходи... На ключе шифровка!
- Еще?
- Да.
- Откуда?
- Из питерского Адмиралтейства, берем ее через Эйфелеву башню. Так что не уходи, сейчас мы ее забланчим!
Пока шифровку перебеляли с ключа на бланк, Самокин нервничал. Он умел владеть собою, этот немолодой кондуктор, но столбик пепла с сигары упал на узор японской циновки. Чистоплотный человек, Самокин не допустил бы этого, если бы так не волновался сейчас... Что там в новой шифровке?
В новой шифровке говорилось, что тайная полиция (русская и французская) обеспокоена создавшейся на крейсере революционной ситуацией, и спрашивалось - все ли сделано офицерами, чтобы предотвратить взрыв крейсера?..
Самокин вспотел. Схватил веер - фук-фук-фук.
- Что они там? - сказал. - С ума все посходили?..
Но к кому это относилось - к Адмиралтейству или же к матросским палубам "Аскольда", - было пока неясно.
* * *
Штрафной матрос второй статьи Иван Ряполов на цыпочках шел к трапу, неся в кончиках пальцев миску с борщом. А один палец, самый большой, даже купался в миске.
- Не дожрал, штрадалец? - спросил его Павлухин.
- Не мне, - ответил Ряполов. - Это к нам Левка пришел!
Павлухин не кинулся бежать со всех ног, чтобы посмотреть на Левку. Нет, гальванер остался спокоен. Павлухин еще не знал о предупреждающих шифровках; он сейчас стоял и раздумывал. Да... На крейсере уже завелись какие-то шуры-муры. Игра в молчанку. Шепоты. Намеки... Собрал себя в комок. "Ну что ж... пора!"
- Даже не коснувшись ногами трапа, Павлухин скатился в глубину палубы. На одних только ладонях, по яркой латуни поручней - вшшшшик! А каблуки по железу - щелк, и гальванер уже в жилой палубе кубрика.
Левка же оказался... Никогда не думал Павлухин, что Левка окажется французским солдатом. Молодой парень. Зубы хорошие. Волосы черные. Взгляд открытый. Сидел он, раскинув локти по матросскому столу, и доедал борщ из миски.
Павлухин сделал шаг вперед, протянул ему руку.
- Здорово, - сказал весело. - Здорово... Левка!
Левка поднялся, всматриваясь в Павлухина:
- Привет тебе... товарищ.
- Павлухин, - назвал себя гальванер.
И тогда солдат вышел из-за стола, приударил каблуками:
- Виндинг-Гарин! Земляк и твой соотечественник, коему мать-родина обернулась злой мачехой...
- Солдатствуешь? - спросил Павлухин с улыбкой.
- По маленькой.
- Это что за форма?
- Иностранный легион, - пояснил Левка.
- А фамилия-то... как правильно? Виндинг или Гарин?
Левка даже не мигнул.
- Как хочешь, - сказал, - такая и правильно... В нашем легионе фамилии не спрашивают. И все мосты за спиной сгорели. Так что приятель, если в замазку нагишом влипнешь, так вылетай к нам - примем с бутылкой и маршем...
- Ну-ну, - сказал ему Павлухин и потрепал по плечу. - Давай шамай. Да поделись с нашей серостью... Веришь ли, живем - как в сырой могилке, ни хрена не знаем.
Но подзадорив Левку, Павлухин расчетливо отошел в уголок. Оттуда позыркивал глазами, щипал ус, слушал. Слушал - и не мог уловить партийной сути этого черномазого парня в форме французского солдата. И, когда Левка встал, прощаясь, Павлухин снова похлопал его:
- Ну, ты заходи. Пошаматъ когда захошь - заходи. У нас этого дерьма-борща кипят котлы кипучие.
Вечером Павлухин стал осторожно выпытывать у матросов, где они прячут нелегальщину. Если узнавал, советовал:
- Выбрось!
- Да ты что? Очумел?
- Ты сам очумел... Выбрось!
Отозвал Шурку Перстнева в сторону:
- Шурка, ты парень-хват, я знаю. Где список?
- Печатают, - отмахнулся Шурка и забегал глазами.
- Верно, что печатать стали. Один напечатал, второй напечатал... Завтра в Адмиралтействе знать будут.
- Нету списка! - решительно заявил Шурка.
