- Не кричи, - сказал учитель. - Тебе же лучше: с раздробленной рукой я тебя выпущу отсюда живым. А не как матроса...
- Я... левша, - неожиданно для себя произнес Небольсин.
- Левша? - не поверил учитель. - Если не врешь, то возьми коробок спичек и чиркни спичкой...
Коробок лежал рядом с револьвером.
Небольсин левой рукой взялся за... револьвер.
Выстрел!..
И долго стоял, пораженный тем, что сделал. Было тихо в деревне, видать, к выстрелам здесь привыкли (тем более в этой избе). Голова учителя лежала в миске с клюквой, и красный сок раздавленных ягод мешался с кровью и мозгами. Небольсин жадно притянул к себе бутылку и налил полный стакан самогонки. Жадно выглотал. Как воду. И - вышел... Спокойно, сам дивясь своей смелости, он прошел опять через всю деревню; возле церкви часовой встретил его словами:
- Живой, кажись?
- Жив.
- Вот видишь, - засмеялся лахтарь. - А ты, дурак, боялся... Кого следующего-то гнать?
- Тебе велели прийти.
- Мне?
- Ну да... Иди.
Он поднялся наверх. Все вглядывались в его руки.
- Нет, - сказал Небольсин, - бог миловал, - и показал матросам револьвер. - Я его убил, и теперь... Мне страшно, товарищи!
Унтер с "Чесмы" цепко выхватил револьвер:
- Отдай, шляпа... Братцы, за мной... Тихо, без шухера...
Из этой деревни, чтоб она горела, вырвались. Это было чудом, и все внимание маленького отряда теперь сосредоточилось на осторожности. Древняя земля русской Карелии вдруг обернулась для них чужой и враждебной территорией. И очень нежно все заботились о руке отца дизелиста; бедняга, как ему было больно, как он баюкал ее по ночам, словно младенца, как убивался от горя...
- Думал, механику знать буду... Православные, куда же мне теперича без руки? Даже перекреститься - и то не смогу боле!
Шли с большой опаской. До чего же страшное было время - год девятнадцатый, год братоубийственный!
* * *
В черных сетках, опущенных с касок на лица, люди выглядят странно. Ничто не спасает от комаров. Гнус! - самое страшное на севере. И дым костра не поможет, и напрасно полковник Букингэм берет на палец мазь из баночки с особым антимоскитным кремом, что прислан ему недавно женою из далекой Шотландии.
- Так на чем же мы остановились? - спросил Букингэм.
- Мы говорили, - сказал Сыромятев - о самой страшной форме борьбы в мире, когда брат встает на брата. Я плохо знаю историю Англии, все, что когда-то учил в гимназии, позабыл. Но помнится, что вы, англичане, тоже не можете похвастать безмятежным спокойствием. Хотя бы кромвелевские войны, потом драки с левеллерами в парламенте... По-моему, не было еще народа, который не вписал бы в книгу своей истории войны гражданской - самой свирепой. И вот сейчас дописываются последние ее страницы в моей любимой и несчастной России!
Намазав лицо, Букингэм протянул баночку Сыромятеву.
- Полковник, не будете?
- Нет, спасибо. Тут от костерка небольшой дымок. Да я от них веткой, веткой... Это ужасно, полковник, - заговорил Сыромятев далее, всматриваясь в сизые сумерки ночи. - Когда мой поручик Маклаков стреляет пленных красноармейцев, я думаю: а какая у него будет старость? Что он вспомнит в последние свои часы? Как можно смотреть в глаза народу, если ты убивал свой же народ?
Сыромятев озлобленно стал хлестать себя веткой ольхи.
- Пойдемте в баню, полковник, - предложил, вставая от костра - Там хоть можно запереть двери и убивать этих паразитов поодиночке. Костер, видать, не спасет, а ночь только начинается.
В дымной, горьковато пахнущей ветхой баньке стол накрыт газетами. Лежат карты. Светится лампа-пятилинейка. Издалека неустанно бьет артиллерия: это британские гаубицы, недавно прибывшие на Мурман, проводят тренировки ночных стрельб, уже третий день расстреливая скалы над озером. А в крохотном окошке, величиною с книжку, колышутся темные, лохматые, как медвежьи лапы, сочные еловые ветви.
- С вашего разрешения, - сказал Букингэм, заваливаясь на банный полок, - я прилягу... Не возражаете, полковник?
- Пожалуйста. Вам завтра уходить?
- Да, - задумался Букингэм. - Я, впрочем, мыслю несколько иначе, сказал он в продолжение разговора. - Вот вы завели речь о войне братоубийственной: русский против русского. Я не представляю себе, как я, англичанин, убивал бы англичан... Для меня здесь все чужое, и мы не собираемся тут задерживаться. Королевство Островов потерпело поражение, это пора признать. Но вот на днях я пойду на Колицкий район, против партизан! А какое мне дело до русских партизан? И мне все чаще мыслится: вот вы, полковник, очень милый человек, с вами приятно беседовать, но почему так случилось, что мы сидим не дома, а в этой бане? Кто мы такие с вами, полковник?
- Букингэм, не ходите на Колицы, - неожиданно сказал Сыромятев.
- Приказ, - тихо ответил ему британец.
- Вас убьют там.
- Возможно.
- Вы еще не знаете, что русский человек природный партизан. Он всегда партизан лучше, нежели солдат. Вы будете разбиты!
- Приказ... - прошептал Букингэм, закрывая глаза. Кулак Сыромятева с треском опустился на доски стола.
